По всем правилам надо бы послать за доктором или по крайней мере фельдшером — но теперь уже поздно. Промедление смерти подобно. Конечно, дали бы роженице лауданума… и что дальше? Разрезали бы плод на части специальным секатором, продырявили череп второму… Скорее всего, спасли бы жизнь матери. Но у Хедды не было этих несколько часов. Помощи ждать неоткуда, а эту парочку маленьких убийц надо любой ценой вызволять из плена — на кону стоят даже не две, а три жизни.

Хедда никогда не была особенно религиозной, но старая молитва повитух сама выплыла из памяти, как выплывает из тумана сверкающий топовыми и бортовыми лантернами корабль.

Господи, благослови труд моих рук, окажи милость в час испытаний…

Она решительно повернулась к своей спутнице.

— Как тебя зовут?

— Лиза.

— Можешь как-нибудь вскипятить воду? Чистые тряпки есть?

— А как же! Котелок есть… А тряпки… что ж — тряпки. Что на мне, то и есть.

Хедда отправила девочку кипятить воду, а сама сняла свою чистую льняную блузу. Снова тщательно смазала руки. Вернулась Лиза с чайником.

— Ты тоже вымой руки. На всякий случай.

Закрыла глаза. В памяти постепенно проявилась картинка из учебника ван Хорна: «Поперечное положение плода. Спинное предлежание. Внутриутробный поворот на головку». Это шестое чувство знакомо, наверное, каждой опытной повитухе: она словно видела живот насквозь, сквозь кожу, апоневроз, мышцы и слизистые оболочки. Каждое движение пальцев вызывает в воображении целую картину… Каждой повитухе? Нет, наверное, не каждой. Уж кто-кто, а она-то знала: в годы расцвета ей не было равных. Хотя тут-то и заключено коварство профессии: оценить се искусство может только она сама. Подумаешь — дети и сами рождаются, а помирают — значит, Бог прибрал. Она припоминала страницы учебника… дело почти безнадежное… шансов — один на сто… а пальцы сами делали свою работу. Девочка стонет, бедняжка; ей очень больно, но от этой боли лекарства нет. Она завела правую руку глубоко в матку, поддерживая левой, чтобы не сделать неловкого движения: не дай Бог, повредишь матку. Нащупала темечко. Осторожно провела пальцами по затылку к шее, обогнула плечико и нашла подмышку. Рука онемела, как в тисках… Лишь бы не порвать матку. Благодарение Богу, сама сильно похудела, рука не такая толстая, как была еще год назад. И ручку бы не вывихнуть… Нерожденный младенец яростно сопротивлялся, пока она медленно разворачивала его головкой к внутреннему зеву. Пришлось немного подождать, пока ему не надоест своевольничать. Вытащила руку, но пальцы оставила у зева. Надо дождаться, когда роженица придет в себя и вновь начнутся схватки.

Наклонилась к ней совсем близко и прошептала:

— Теперь твое дело. Ты меня слышишь? Дитя уже на пороге, но без твоей помощи… собери все силы и тужься, тужься, как можешь… все от тебя зависит. Тужься! — рявкнула она так, что Лиза вздрогнула и чуть не бросилась бежать.

Прошло не меньше получаса.

— Найди сучок, — обратилась Хедда к Лизе. — Найди сучок, пусть она зажмет его зубами. И держи руки. Пошли роды.

— Больно она сильная, я не удержу.

— Держи! — яростно прошипела Хедда.

И она появилась на свет. Девочка появилась на свет — в тот самый миг, когда роженица уже не могла отличить жизнь от смерти. Пухленькая, крупная девочка. Привычным движением пальца Хедда очистила крошечный ротик от слизи и слегка шлепнула по попке. Последовал первый судорожный вдох и робкий, неуверенный крик — скорее даже писк, а не крик. Хедда обрезала пуповину.