— А что? Только скажи…

— Послезавтра — новолуние. Самая темная ночь. И в эту ночь мне нужна твоя помощь. От шлагбаума на таможне в Руслаге ты увидишь огромный дуб, намного выше соседних. В три часа пополудни… можешь туда прийти?

— И что я должен делать?

— У меня очень важное дело… оно может занять больше времени, чем я рассчитываю, и я не могу оставить своих малышей надолго. Кто-то должен за ними присмотреть, пока меня не будет.

Кардель открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Вытаращил глаза и уставился на гостью.

— Я? Нянькой? Да я грудничков и в глаза не видел! Что я с ними буду делать?

— Ничего и не надо делать. От тебя требуется только одно: быть рядом. Вот и все.

— Их же двое! А если начнут пищать?

— Спой им что-нибудь. Расскажи сказку. Сможешь утешить — хорошо, не сможешь — покричат и смолкнут. Важно, чтобы лисы не учуяли.

Он мрачно кивнул, проводил ее до двери, но уже на пороге положил ей руку на плечо.

— У тебя все сложилось тогда… за весь прошлый год — единственная для меня радость. Даже не радость… чего там — было на что надеяться. И один Бог знает, как она нужна мне теперь. Надежда то есть. Если тебе и бояться, бойся только за лис. Вздумают явиться, ничего хорошего их не ждет.

Анна Стина опустила голову, не решилась посмотреть ему в глаза. Почувствовала, как краска стыда заливает лицо, — уж благодарный взгляд-то он точно заслужил.

Она попросила его о помощи, да. И даже хорошо, что он согласился не сразу.

Чем больше благодеяний, тем больше условий.

18

Мелкий осенний дождь, то и дело принимавшийся ночью, к рассвету стих, а к полудню рассеялись и тучи. Небо стало бледно-голубым, каким оно бывает только осенью. Анна Стина пришла к руслагенской таможне заранее. По пути слышала, как колокол на башне церкви Святого Юханнеса пробил половину третьего. Кардель был уже на месте; впрочем, сказать «на месте» было бы преувеличением: он нарезал нетерпеливые круги вокруг условленного дуба. Пришел заранее. Они похожи, Кардель и дуб. Словно сошли с верстака одного и того же горе-столяра: могучие, корявые и тяжелые. Но куртка вычищена, если не выстирана, тщательно выбрит, сапоги блестят. Смазаны, а может, просто мокрые, хотя трава давно высохла. Увидел ее издалека, кивнул. Анна Стина не стала подходить близко; показала знаком — иди за мной. Они прошли по тропе, про которую, как она надеялась, никто, кроме нее, не знал. В землянке она показала ему где взять воду, где лежат сухие чистые пеленки. Показала тряпичную кошку и лошадку, где лежат сучья для костра. Намочила тряпочку в молоке и дала Майе пососать; та огорченно заплакала.

— Знает, что у мамы есть кое-что получше, — горько улыбнулась Анна Стина. — Но не волнуйся: это пока я с ними. От тебя-то они ничего другого не ждут.

Кардель за все время не произнес ни слова, сосредоточенно кивал, ответил только на последние слова:

— Ну да… ничего другого. Ничего хорошего.

Она взяла письмо, ключ и поцеловала малышей.

— Если все пройдет гладко, вернусь на рассвете. Самое позднее — к полудню.

Детишки проводили мать глазами и уставились на Кар-дел я — серьезно, изучающе: неужели это чучело и есть наша новая нянька? И не успела Анна Стина скрыться за деревьями, начали горько плакать.

— Долгим будет день, — пробормотал Кардель; вспомнил рассказ Винге о восковой фигуре Дамьена.

Она прибавила шаг, чтобы не слышать раздирающего душу крика младенцев — не дай Бог пошатнется решимость. Вернется в землянку— погубит и себя, и малышей.