— Изменница! Так и с каждым будет, кто родину предает!

— Русская шлюха!

— Этот-то столбик побольше будет, чем у твоего Армфельта!

Дальше пройти невозможно — мешают выставленные пики и грозные взгляды мордастых солдат. Но и Магдалена Руденшёльд — вот она, в пяти локтях. Медленно подошла к лесенке на эшафот.

Толпа зашевелилась. Любое движение в одном углу площади тут же, нарастая по пути, передавалось на другой, и Анна Стина, чтобы не упасть, ухватилась за рукав стоящей рядом девушки-служанки. Та открыто выражала презрение к «серому закону», как его окрестили горожане: на ней была пестрая хлопковая кофта с французскими рукавами и юбка в белую и красную полоску. Анна Стина огляделась: оказывается, запретом пренебрегли многие; наверняка понадеялись, что стража не будет ловить кокеток в такой давке. И, конечно, оказались правы.

Во время очередной волны она встретилась с девушкой глазами. Придвинулась поближе, чтобы перекричать многотысячный гомон.

— Кто она такая? Что натворила?

Яркая служанка удивленно заморгала и засмеялась.

— А ты что, с луны свалилась? — Обрадовавшись неожиданной возможность поведать кому-то взбудоражившую весь город историю, она зашептала Анне Стине в ухо: — Армфельта знаешь? Самый красивый мужчина в королевстве, лучший друг покойного короля Густава. А до прошлого года Малла Руденшёльд была первой при дворе. За ней приволакивались и герцог Карл, и Армфельт. Она, ясное дело, выбрала последнего. Кто бы не выбрал — такой красавец… Вот… после смерти Густава Армфельт бежал из страны и стал искать союзников — дескать, хочу покончить с деспотией Ройтерхольма. Теперь, знаешь, что говорят? Вроде бы Малла была его доверенным лицом в Стокгольме, искала — кого бы ты подумала? Единомышленников! — Последнее слово девушка произнесла чуть не по слогам, сделала значительную мину и тут же встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, как Магдалена Руденшёльд обреченно поднимается по ступенькам. — Ройтерхольм, конечно, приказал обыскать его поместье. Взломали замки и нашли любовные письма Маллы. Сколько их было, как ты думаешь? Тысячи! В ларце из розового дерева. Тысячи! И он их хранил, представь только: хранил и перечитывал. Некоторые строчки даже поместил на ассигнации… еще при Густаве, понятно. Вот это любовь, ничего не скажешь.

Она всмотрелась, и на лице ее мелькнула гримаска разочарования.

— Я-то думала, она покрасивее. Надо же — Армфельт влюбился в такую… Ничего особенного… Начинается! — И приложила руку к губам, призывая к молчанию, хотя до этого говорила только она сама. Анна Стина не произнесла ни слова.

Анна Стина никогда в жизни не видела ничего подобного. Люди, которые приходят смотреть па казнь, движимы одним чувством: злорадным любопытством. Зрелище чужих мук их возбуждает. Но здесь, на Рыцарской площади, настроение было иным. Явная двусмысленность происходящего повлияла на толпу, в ее поведении чувствовалась растерянность. Даже молодой офицер со скошенным подбородком, неуверенно провожающий Маллу Руденшёльд к позорному столбу, не мог скрыть сочувствия. Передал палачу и с заметным облегчением чуть не сбежал с эшафота. И даже палач вел себя необычно. Подошел к осужденной с намерением надеть на нее ошейник, соединенный громыхающей цепью со столбом, — и замер, когда она отшатнулась. Так и остался стоять с железным обручем в руках, не зная, как поступить. И никто в толпе не подбодрил его, не крикнул, хотя, вполне возможно, этого бы хватило, чтобы он приступил к выполнению своих обязанностей. Ни одно зрелище без таких энтузиастов не обходится — но нет.