Они подошли поближе. Винге напряженно вслушивался в невнятное мычание Эрика, а Несстрём встал на колени и довольно долго смотрел в застывшее, как маска, лицо несчастного.

— Мы не имеем права терять терпение, господа. Терпение — это надежда, а уж надежду-то терять мы не должны. Более того… как я уже сказал — не имеем права. Эрик совсем молод, а человеческое тело обладает удивительной способностью восстановления. Какие-то неизвестные нам силы дают сигнал: стоит попробовать. Сами видите: рана на голове чистая, можно сказать, зажила, мы можем надеяться, что процесс заживления пойдет и вглубь, и поврежденные элементы мозга найдут пути к восстановлению. Важно оказывать пациенту внимание. И, если господа меня правильно понимают, не только внимание, но и уважение. Каждое человеческое существо имеет право на уважение, не так ли? Любовь и уважение… Господа! Моей профессии свойственны весьма цинические взгляды, но я глубоко уверен: любовь и уважение способны воздействовать далеко за пределами наших скромных познаний. Что ж… оставлю вас на время с вашим подопечным.

Винге дождался, пока стихнут гулкие шаги в коридоре, подошел к больному, сел на край койки напротив и долго смотрел. Бледное, изможденное, очень красивое лицо. Попытки встретиться с Эриком взглядом ни к чему не привели — юноша смотрел не на него, а сквозь него, как смотрят сквозь стеклянный сосуд. Но сравнению с первым разом Эрик похудел еще больше — там, где рубаха прилипла к телу, ясно проступали наклонные серпы ребер. Винге положил руку на костлявое плечо и слегка потряс.

— Эрик… слушай меня внимательно. Тихо Сетон дал тебе подписать бумаги… возможно, он. Тихо Сетон, — подумал, и повторил с нажимом: — Тихо Сетон. Или его помощник. Или вместе — Тихо и помощник. Не так ли? Где они, эти бумаги? Эти бумаги — где они?

Винге задавал вопросы так и эдак, переставлял слова, упрощал, добавлял детали, будто надеялся, что именно магическая сила слов поможет вывести юношу из забытья.

Кардель ходил из угла в угол — нетерпеливо ждал, когда же Винге убедится в бесплодности своих попыток. Заглянул под кровать, неосмотрительно хлопнул себя по лбу и сморщился от боли.

— Смотрите-ка, Винге… там стоит сундучок. По-моему, тот самый, что и тогда, в госпитале.

Они вместе вытащили довольно тяжелый ящик на середину палаты. Он оказался незапертым. Там было все, чем владел Эрик Тре Русур в те недалекие времена, когда еще мог отвечать на вопросы. Куртка, панталоны, с которых проворные пальчики кого-то из санитаров уже срезали серебряные пряжки, несколько перьев и чернильница; давно высохшие чернила оставили в ней лишь черно-золотистую, радужно переливающуюся пленку. На самом дне — пачка писем. Винге туг же ухватил ее дрожащими от нетерпения руками. Мгновенно перелистал всю пачку, отобрал несколько штук, подошел к окну и стал поворачивать так, чтобы свет падал под разными углами.

— Чем это вы занялись? — проворчал Кардель.

Винге подозвал его жестом.

— Смотрите сами, Жан Мишель. Письма, которые кузен Эрика Шильдт посылал ему из Эспаньолы, куда он якобы уехал бороться за свободу угнетаемых чернокожих. Если можно их так назвать — письма… Взгляните-ка… — Винге передал ему одно из писем. — Нет-нет, чуть-чуть под углом… вот так. Видите? Видите следы букв?

— И что? — с некоторым раздражением спросил Кардель.

— Все эти письма написаны в одно и то же время. Одно за другим, он писал их на лежащей стопкой бумаге, и предыдущие письма оставили следы на последующих. Его вынудил Сетон, разумеется. Еще до того как вымазал сажей или чем-то еще и продал в рабство.