Вкус хлеба показался ей замечательным, но почти незнакомым. Булка была черствой, но это было даже хорошо: надо было подождать, пока сделает свое дело слюна и кусок станет мягким. Больше времени, чтобы насладиться вкусом. А потом можно и проглотить, не рискуя поранить глотку.

— Чего еще? — спросил мальчик по-деловому.

— Почему в приюте так мало детей?

— А кому мы здесь нужны? Нас, как только случай подвернется… отдают на воспитание. Они так это называют.

И замолчал. Она отсыпала ему еще горсть брусники, ожидая продолжения. Мальчик отщипнул небольшой кусочек хлеба и положил Карлу в рот. Малыш зачмокал, сморщился, и на мордашке его отразилась целая гамма чувств, разрешившаяся в конце концов комической гримаской глубокого отвращения.

Мальчик засмеялся.

— Три раза они сажали меня на телегу и отвозили на хутор. Куда — даже не скажу. Далеко куда-то. Меня и еще нескольких. Вдруг кто-то сжалится и возьмет нас… на воспитание. А там… мелют кору и в муку подмешивают. Кому мы нужны? Ясно кому: кто хочет получить рабочую скотину за бесплатно. Корка хлеба в день и ворох соломы, где спать. И за каждого, кого это… на воспитание, кто, значит, на них за просто так корячится, получают восемь риксдалеров в год. Девчонок берут, потом мальчишек, кто приглянется. А я… я каждый раз возвращаюсь.

— А зачем ты дурачком прикидываешься?

— Они возвращаются иногда… те, кого на воспитание. — Мальчик каждый раз произносил это слово с брезгливой гримасой. — Или кто сбежал, такие тоже есть. Как погляжу, лучше бы оставались в приюте. Совсем никакие, чуть не при смерти. Эти-то, приемные. — Он грязно выругался, — приемные родители, мать их, они еще рукой машут на прощанье — не беспокойтесь, мол, как сыр в масле… а сами уже чуть не могилу роют. На сколько хватит работника, на столько хватит. И эти гады… если они какую-нибудь красулю-девчонку или парнишку пригожего в гроб загоняют, меня-то что ждет? А так — дурачок дурачком, проку никакого, его и научить-то ничему толком не научишь, разве что говно подметать… Так что пока меня держат… и кое-кого еще, от кого им никак не избавиться. Ты же спросила — почему детей мало. Да вот почему: только мы и остались, дурачки да припадочные. Ничего хорошего, но уж лучше, чем… на воспитание.

— Ничего хорошего — это как? Я имею в виду для вас, кто остался?

Мальчик печально вздохнул.

— Как-как… да никак. Суп, правда, каждый день… вода одна с ошметками репы или там морковки. И соленый… соль у них, что ли, бесплатная, или сами морскую воду выпаривают. Соленый, говорю, до ужаса. Одну девчонку еле спасли — побежала к колодцу, да сгоряча и рухнула, хотела, видно, напиться поскорей. Тут, главное, научиться сквозь зубы цедить, суп-то этот… чтобы чешуйки медные не глотать. Котелкам-то сто лет в обед, да никто их никогда и не моет. Я не видел. Не, не моет, точно говорю. А проглотишь невзначай — тут же все выблюешь, будто и не жрал ничего. Катехизис учим чуть не наизусть… магистр называет это «школой». Будьте прилежны, дети, образование — это главное… а у самого пучок розог в руке. Кто засиделся, тех тут же впрягают в работу.

— Работу? Какую работу?

Мальчик показал глазами на второй этаж флигеля.