Жаклин не отходила от моей постели и только приговаривала:

—Что с тобою? Что с тобою? Ты пугаешь меня!

В полдень появился полковник Парасейчук. Конечно же он совершенно не ожидал застать меня в полуживом состоянии. У меня был жар, я метался в лихорадке, но, слава богу, не терял ясности ума.

Полковник рассказал, что на Трех Горах собрался народ — десятки тысяч людей, и того гляди начнутся волнения из-за того, что московский главнокомандующий не явился на им же объявленный сбор.

—Пойду посмотрю, что творится на Лубянке, — сказал Олег Николаевич. — Что там граф Ростопчин?

— Он обещался попросить полковника Розена, чтобы забрали графиню де ла Тровайолу в Санкт-Петербург, — прошептал я.

— Вы держитесь, держитесь, братец вы мой, — полковник сокрушенно покачал головой. — Что ж за напасть?! А я пойду, заодно и насчет отправки графини в Петербург похлопочу.

Вернулся он через час, а вместе с ним крайне взволнованный Булгаков.

— Такие дела, Андрей Васильевич, — сказал полковник Парасейчук. — Графа Ростопчина отравили.

—Как отравили?! — застонал я, охваченный ужасом.

—Не насмерть, не насмерть, — успокоил меня полковник.

— Те же симптомы, что и у вас, — сказал Александр Яковлевич. — Картина совершенно ясная. Его сиятельство как про ваше состояние узнали, сразу же все поняли.

—Что? Что? — пробормотал я.

— Кто-то подсыпал яду в чай его сиятельству, — сообщил Булгаков. — Он как про вас узнал, так сразу и сказал: если бы Андрей Васильевич половины чая моего не выпил, быть мне сейчас на том свете! Поделили по-братски, называется.

— Вот так доподлинно, слово в слово и сказал, — подтвердил полковник Парасейчук.

— А кто же, кто подсыпал? — спросил я.

—Следствие… — начал Булгаков.

— Да какое теперь следствие! — перебил его полковник Парасейчук.

Меня прошиб холодный пот, и я вздохнул с облегчением, почувствовав, как жар начинает спадать.

Физически я еще был слаб, даже разговоры утомляли меня. Чтобы не скучал, Жаклин принесла мне «Московские ведомости».

—Номер семьдесят, — сказала она. — Считай, юбилейный выпуск.

—Сдается мне, он будет последним, — пробормотал я, разворачивая газету.

На глаза попалось сообщение: «Государь император в минувшую среду 21-го числа ввечеру возвратился из Або в вожделенном здравии».

Я вспомнил, как его величество приглашал меня в поездку. Heus-Deus, как давно это было!

Просмотрев газету целиком, я обнаружил, что о ходе военных действий в ней говорилось под очевидным влиянием цензуры. «Московские ведомости» рассказывали о стычках с французами Витгенштейна, Тормасова и генерал-губернатора Риги Магнуса Густава Эссена. Они прочно удерживали позиции, прикрывая северное направление. Но что за дело было москвичам до застрявшего под Ригой корпуса генерала Макдональда, когда вся остальная Великая армия уже стояла под стенами Москвы?!

Граф Ростопчин собирал ополченцев на Трех Горах, но в то же время боялся откровенными сообщениями потревожить умы горожан. Впрочем, московским главнокомандующим был он, — ему было виднее.

Улучшение оказалось краткосрочным. Лихорадка с новой силой охватила меня. Ночь провел я в мучениях, к телесным страданиям добавились моральные: я переживал, что светлейший князь ждет моего доклада, а я не в силах подняться с постели. Утешал себя тем, что исполнил и повеление государя императора, и просьбу фельдмаршала, а то, что доложить не сумел — уж не обессудьте.