—Ты уверен, что собранные ею сведения не попадут Бонапартию? — Фельдмаршал смотрел на меня.

—Уверен, ваша светлость, — ответил я. — Я знаю, где она прячет их, что станет для нее огромным сюрпризом.

—Что ж, хорошо! — Михаил Илларионович с удовлетворением кивнул, с тяжелым придыханием поднялся из кресла и, обратился к генералам, собравшимся вокруг стола:

—Москва будет оставлена.

Ермолов умолк на полуслове. Теперь все повернулись к фельдмаршалу. Мне показалось, что Барклай-де-Толли вздохнул. Если и с облегчением, то это был вздох облегчения человека, исполнившего нужную, но весьма неблагодарную миссию. Даже теперь он первым сказал о необходимости оставления Москвы, взяв на себя всю горькую ответственность. Он обрекал себя на позор, а Кутузову оставил возможность оправдать себя в глазах генералов, солдат, всего народа, свалив всю вину на действия предыдущего главнокомандующего, который довел дела до такого состояния, когда уже невозможно было что-то исправить.

Я еще раз поймал взгляд Барклая-де-Толли, надеясь, что в моих глазах он успел прочитать безграничное уважение и благодарность.

—Пригласите сюда этого титулярного советника, — велел фельдмаршал Кайсарову. — И Монтрезора.

По лицу Паисия стало ясно, что он сразу же понял, о каком титулярном советнике идет речь. Он быстро вышел, а спустя полминуты в избу вошли штабс-ротмистр Монтрезор и полицейский чиновник Вороненко. Я отметил, что Петр Иванович попадается мне на глаза в самые неожиданные, но важные моменты. Вероятно, этот полицейский пользовался особым доверием московского главнокомандующего.

— С тяжелым сердцем вынужден известить вас, милостивый государь, что Москва будет оставлена и оставлена без боя, — сказал фельдмаршал.

Лицо Вороненко дрогнуло, ему потребовалось видимое усилие, чтобы сохранить спокойствие.

—Передайте генерал-губернатору, что нужна немедленная эвакуация. Пусть все, кто могут идти, поскорее покинут город, — добавил Кутузов. — Ступайте немедленно. А штабс- ротмистр отправится следом, как только мы подготовим письмо Ростопчину. Мы будем отступать по Рязанской дороге. С вами поедет мой адъютант. — Светлейший князь указал на штабс-ротмистра Монтрезора. — Попрошу вас вместе с ним прислать ко мне полицейских офицеров сколько можно поболее, таких, которые смогут провести воинские части разными путями на Рязанскую дорогу.

—Но как быть с госпиталями? — спросил Петр Иванович. — В Москве тысячи раненых.

— Кто могут идти, пусть уходят, — ответил фельдмаршал. — Остальных придется оставить на милость французов. Мы напишем Бонапартию, чтобы пощадил раненых. Я уверен, что французы раненых не тронут.

«Французы не тронут, а огонь? — промелькнуло в моей голове. — Огонь тоже не тронет? Тоже пощадит?»

Вороненко с каменным лицом покинул избу. Кутузов обвел присутствующих рассеянным взглядом и, заметив меня, шевельнул бровями, словно удивился, что я еще здесь.

— И ты, Андрей, возвращайся в Москву, скажи всем, скажи графу Ростопчину, чтобы немедленно покидали город. Завтра утром мы начнем отступление. Думаю, что уже к полудню Бонапартий войдет в Москву.

— Господи, — прошептал я. — Значит, времени совершенно не осталось.

—Война, друг мой, война, — протянул фельдмаршал. — Так что, поторопись.

Я выбежал из избы, бросился к коляске. Дома остались Жаклин, дети — Аннетт и Катрин! Мартемьяныч с Натали Георгиевной! Я же уговаривал их покинуть Москву! Вот и дождались! А теперь у нас еще и транспорта нет! Вся надежда на Косынкина!

А я! Я должен проследить, чтобы итальянскую графиню вывезли из Москвы!

—Назад! В Москву! Да поторапливайся, любезный!

<style name="321">Глава 29

Первым делом я примчался в штаб-квартиру Высшей воинской полиции.