Ночью я выспался на удивление хорошо. Я справился с поручением его величества, и сознание исполненного долга успокаивало меня. А с мыслью об оставлении Москвы в отличие от других я свыкся давно.

Проснулся я ранним утром. Солнечные лучи играли на личике Жаклин, ссадина под глазом отливала желто-зеленым блеском. Тревога охватила меня. Скоро ли появятся Моховы с подводами? Что, если они задержатся?

Я поднялся с постели. Жаклин сперва раскинула руки, заняв освободившееся место, но в следующее мгновение открыла глаза и уселась в подушках.

—Пора? — спросила она.

— Я поеду, посмотрю, как там Моховы, — сказал я.

— Зачем? Вдруг вы разминетесь, и они приедут без тебя, — возразила Жаклин.

— Я поеду верхом и в два счета долечу до Конюшковской. Если не застану их, то немедленно вернусь. А если они там еще копаются, то потороплю. Сейчас дорога каждая минута!

Несмотря на ранний час, Петровка грохотала от катившихся телег и фур, со всех сторон доносились крики, ругательства, мычал скот. Вид бегущих москвичей повергал в уныние. Я с ужасом представлял себе, что и мне вместе с Жаклин, вместе с дочками, маленькими девочками, для которых маленькая ссадина на коленке была самым большим несчастьем в жизни, вместе с Мартемьянычем и Натали Георгиевной, стариками, заслужившими покой, — всем нам предстоит превратиться в беженцев, влиться в оголтелую толпу и бежать, бежать отсюда вместе с грязными мужиками и бабами, вылезшими изо всех щелей вместе с их коровами и козами! Ужас, ужас, ужас!

Вид центральных улиц приводил в еще большее отчаяние. Здесь вереницы беженцев тянулись по обочинам, а середину занимали войска. Они шли стройными рядами. А может быть, их ряды только казались стройными, потому что глаз отказывался замечать мелкие нарушения, а видел только одно — русские воины в хорошо организованном порядке покидают Москву, оставляя сердце России на поругание.

И такую картину я наблюдал на протяжении всего пути до Конюшковской.

Возле дома Моховых я застал подводы со скарбом, окруженные слугами. Их готовность несколько успокоила меня. Но, как выяснилось, напрасно.

Я вошел в дом и застал совершенно невообразимую сцену. На полу со страшной руганью боролись Мохов и Косынкин.

—Вы негодяй! Мерзавец! Идите вы к черту! Провалитесь вы к черту! К черту! К черту! К черту! — кричал Гавриил Кириллович.

Он пытался вырваться из объятий Вячеслава, тянулся к лестнице, но Косынкин удерживал его, и они катались, сбивая стулья.

— Все кончено, Гавриил Кириллович! Все кончено! — повторял Вячеслав.

—Что здесь происходит, господа?! — рявкнул я.

— Дом! Дом! Андрей Васильевич! — закричал Мохов, увидев меня. — Скорее наверх! Держите Настеньку!

Я помнил сетования господина Мохова на то, что Косынкин только ради этого дома и волочился за перезревшей невестой. Но что же теперь могло случиться? Что, Анастасия Кирилловна наконец-то увидела истинное лицо корыстолюбивого жениха? И что означала отчаянная просьба Мохова «держите Настеньку»? Надеюсь, она не надумала наложить на себя с горя руки?

Heus-Deus! Французы в ближайшие часы займут город! Нашли же время для драмы!

Я резким движением растащил Мохова и Косынкина и бросился вверх по лестнице. Те ринулись за мной. Мы с грохотом добрались до середины и замерли: навстречу нам вышла Анастасия Кирилловна. В руках она держала зажженный факел, на губах ее блуждала снисходительная улыбка.

— Нет! Нет! — с отчаянием закричал Гавриил Кириллович.

— Да что происходит? — воскликнул я.

— Анастасия Кирилловна хочет сжечь дом, — сказал Косынкин. — Чтоб не достался французам.

—Сжечь дом? — изумился я.