— У меня срочное донесение главнокомандующему. Пропустите, — потребовал я. — Фельдмаршал ждет меня.

—Доложу дежурному генералу, — буркнул один из преображенцев.

Он приоткрыл дверь, что-то сказал кому-то, послышались шаги, и на крыльцо вышел Паисий Кайсаров, молодой человек, которого Михаил Илларионович уже лет шесть как таскал всюду за собою в качестве адъютанта. На его плечах красовались эполеты, окантованные толстым шнуром.

— Уже генерал! — воскликнул я.

—Произведен в генерал-майоры двадцать шестого августа, — с гордостью ответил Паисий и важно добавил: — Идет военный совет, придется подождать.

—Ты бы шепнул его светлости обо мне. На всякий случай, — попросил я.

—Ладно, побудьте здесь. — Дежурный генерал окинул меня недоверчивым взглядом и скрылся в избе.

Я вздохнул полной грудью первый осенний воздух. Офицеры, стоявшие в отдалении, поглядывали на меня с подозрением. Я и выдохнуть не успел, как дверь распахнулась.

—Граф, прошу вас. Фельдмаршал ждет. — Кайсаров посторонился, пропуская меня внутрь.

Я прошел в горницу. Над столом, накрытым картой, склонились генералы. Первое, что я увидел, была опоясанная голубой лентой ордена Андрея Первозванного спина Беннигсена. Внутренне я содрогался каждый раз, когда встречал этого человека или слышал о нем.

Вот и сейчас я застыл, но через мгновение почувствовал пристальный взгляд. В углу под иконой Божьей Матери сидел Барклай-де-Толли. Вид у Михаила Богдановича был такой, будто и он испил отравленного чая и теперь стоически переносил последствия.

При моем появлении он напрягся, словно собрался с силами для чего-то важного. Мы встретились взглядами и без слов поняли друг друга. Государь император написал обо мне Кутузову. Естественно, что светлейший посвятил в тайну моей миссии и Барклая-де-Толли. И теперь Михаил Богданович знал, что от моего донесения зависит решение: оставить Москву сейчас или потянуть еще. Генерал опустил глаза и с безразличием отвернулся, очевидно, не желая, чтобы кто-либо заметил его внимание ко мне.

Только теперь я взглянул на светлейшего князя Михаила Илларионовича Кутузова, хотя тот и сидел прямо перед входом в складном кресле в стороне от других. За спиною фельдмаршала с письменным набором в руках стоял мой одногодок Карл Толь. С ним мы в одно и то же время учились в кадетском корпусе и участвовали в швейцарском походе. Он приветствовал меня дружелюбным кивком, поднял блокнот, и лицо его приобрело задумчивое выражение, будто он сомневался: стоит ли письменно отмечать факт моего появления.

—Ну что, Андрей? — спросил Михаил Илларионович.

Я не успел ответить. Раздался голос Барклая-де-Толли.

— Господа, я заявляю со всей ответственностью: мы должны оставить Москву. Иначе напрасно погубим армию и Москву не спасем!

—Вы с ума сошли! — закричал Ермолов.

Он вскочил, с грохотом опрокинув стул. Все, — а здесь были еще Дохтуров, Остерман-Толстой, Коновницын, Раевский и Уваров, — повернулись к нему. Только светлейший князь смотрел на меня, дожидаясь ответа.

—Мы должны дать бой! — гремел Ермолов. Он сбивался, но, кажется, сейчас эти заминки придавали больше искренности и убедительности его словам. — Невозможно!.. Невозможно для русского человека отдать Москву!.. Не предприняв попытки… Впрочем что… Вы же немец! Вам не понять!.. Но это ж предательство!.. Предательство… Да, положение не очень… Слабы фланги, особенно крыло на Воробьевых горах…

Барклай-де-Толли слушал его, а сам, стараясь сохранять видимость безразличия, поглядывал на меня. Я подошел ближе к фельдмаршалу.

— Ваша светлость, я нашел и арестовал ее. Она находится под надежным караулом.