— Вы уже знаете, что Москву решено оставить? — спросил я полковника Розена.

— Да, конечно, — сдержанно ответил барон.

— Меня волнует судьба итальянской графини, графини Селинской, — заявил я.

— Я знаю, о ком речь. Мы обо всем договорились с графом Ростопчиным, — заверил меня полковник.

— Вы должны знать: она крайне опасна, ее необходимо вывезти в Санкт-Петербург!

Полковник Розен едва заметно усмехнулся.

— Кажется, вы чересчур долго общались с де Сангленом, — промолвил он. — Яков Иванович главным источником всех бед считал никчемную польскую графиню. И опять какая-то графиня, теперь итальянская.

В эту минуту в кабинет вошел еще один офицер.

—Познакомьтесь, мой заместитель полковник Ланг, — сказал новый директор Высшей воинской полиции. — Граф беспокоится о судьбе итальянской графини. Той, что содержится в доме Архарова.

—Нельзя допустить, чтобы она попала к французам! — предупредил я.

—Не волнуйтесь, граф, к французам она не попадет, — полковник Ланг улыбнулся.

—Вы сделали свое дело, — с уважением сказал полковник Розен. — Притом что де Санглен в силу заблуждения постоянно направлял вас по ложному следу. По сути, вы выполнили нашу работу. Оставьте же нам возможность хоть как-то доказать, что мы не напрасно едим свой хлеб. И поверьте, уж теперь мы справимся.

Барон подошел ко мне, и мы пожали друг другу руки.

— Сейчас графиня на Пречистенке под охраной полковника Парасейчука. Завтра в одиннадцать мы заберем ее и сразу же направимся в Петербург.

—Что ж, господа, честь имею. — Откланявшись, я отправился на Петровку.

Тут царил такой бедлам, словно накануне вступления французов в Москву по дому прошелся Мамай. Жаклин подсчитывала узлы и саквояжи, Натали Георгиевна норовила пристроить в поклажу еще какие-то вещи, а Мартемьяныч высказывал вполне обоснованное сомнение в том, что у Моховых найдется свободное место для наших пожиток.

—Самим бы ноги унести! И на том спасибо, — вздыхал Сергей Михайлович.

Вдруг он плюхнулся в кресло, обхватил руками голову и с горечью произнес:

— Господи! Господи! Что же это? Я же родился здесь, в этом доме! И как же это уйти, бросить его, отдать французам! Господи, зачем я дожил до такого? Видит Бог, лучше я останусь, лучше уйду в ополчение!

Натали Георгиевна прижала его голову к своей груди, поцеловала в макушку.

— Сережа, Сережа, все как-нибудь образуется, — только и сказала она.

Девочки печали взрослых не понимали. Напротив, поспешные сборы вызвали бурную радость. Аннетт и Катрин затеяли hide-and-seek. Они со смехом носились по комнатам, прятались за саквояжами и храбро скакали через тюки.

— We're back in London! — кричалиони.

Жаклин прижалась ко мне. Ссадина под ее левым глазом сделалась иссиня-черной.

—Прости меня, прости, — повторяла она. — Не нужно было возвращаться сюда! Ради чего? Чтобы пережить такой позор!

— Ничего-ничего, — утешал я ее. — Если все собрали, давайте отдохнем. Завтра предстоит тяжелый день.

— Подумать только — последняя ночь в этом доме! — с надрывом произнес Мартемьяныч.

Ночью я выспался на удивление хорошо. Я справился с поручением его величества, и сознание исполненного долга успокаивало меня. А с мыслью об оставлении Москвы в отличие от других я свыкся давно.

Проснулся я ранним утром. Солнечные лучи играли на личике Жаклин, ссадина под глазом отливала желто-зеленым блеском. Тревога охватила меня. Скоро ли появятся Моховы с подводами? Что, если они задержатся?

Я поднялся с постели.