Пулемет в чердачном окне опускает короткий хобот ствола на матросов с винтовками, копошащихся внизу, и начинает строчить. На срезе ствола пульсирует пламя. Очереди хлещут по людям, падают убитые, кричат раненые. Толпа бежит, затаптывая упавших. Матросы беспорядочно палят во все стороны.

Ленин выходит на балкон. Кепка в руке, тот же кургузый и мятый костюм-тройка, на груди приколотый Марией Ильиничной красный бант – знак революции.

Ульянов делает шаг к кованым перилам, еще шаг…

Толпа замечает его и начинает гудеть, раскачиваться. Ленин поднимает руку с кепкой и кричит, опережая крик тысяч глоток: вся власть Советам!

Толпа встречает его радостным ревом. Не вся, но большинство собравшихся орет, топает ногами, свистит…

Вся власть Советам! Вся власть Советам! – повторяет Ленин, словно декламирует в театре со сцены, и его картавая речь несется над толпой, готовой слушать что угодно, – потому что это подлинная народная власть! Власть неимущим, власть бедным, власть пролетариату. Капиталисты веками гнали народ, пили народную кровь. То, что принадлежит им, – не их, а взято ими у других. Тот, кто имеет, – тот украл. Собственность – кража. Правда наступит на земле тогда, когда ни у кого ничего не будет, но все будет у всех, а потому тот, кто берет, делает правильно, потому что берет награбленное. Грабь награбленное, а потом разберемся, – вот в чем углубление революции…

Он обводит толпу помутневшим взглядом, губы его кривит странная улыбка. С такой улыбкой глядят на женщину, лежащую в кровати в ожидании соития. – Нам надо, – продолжает Ленин, – сбросить старое белье, название социал-демократов и вместо прогнившей социал-демократии создать новую социалистическую организацию коммунистов…

Сестра Ленина, Бонч-Бруевич, Зиновьев, Савельев слушают его речь из комнаты. Особенно внимательно следит за выступлением Троцкий. Он видит, как наслаждается своей властью над толпой новый вождь пролетариата – он словно всасывает в себя энергию стоящих внизу тысяч людей.

– Одно из двух – или буржуазия, или советы. Тип государства, который выдвинут революцией, или реформистская демократия при капиталистическом министерстве, или захват власти целиком, на который наша партия готова… Наша программа?

Он резко взмахивает рукой, рубя воздух короткопалой пухлой лапкой.

– Опубликуйте прибыли господ капиталистов, арестуйте пятьдесят или сто крупнейших миллионеров. Без этого все фразы о мире без аннексий и контрибуций – пустейшие слова, измена и лакейство! Объявите, что мы считаем всех капиталистов разбойниками. Тогда трудящиеся вам поверили бы. Мы уже готовы на это…

Он переводит дыхание. Толпа молча внимает.

– Ставка в Могилеве – центр контрреволюции. Мятежники генералы, не желающие подчиниться воле русского народа, ведут открытую контрагитацию среди солдат. Надо объявить вне закона тех мятежных генералов, которые дерзают святотатственно поднять свою жалкую руку. Не только всякий офицер, всякий солдат не должны им повиноваться, но всякий офицер, всякий солдат, всякий гражданин имеют право и обязанность убить их раньше, чем они поднимут свою руку…

Из глубины залы на жестикулирующего Ленина смотрит Троцкий и взгляд у него очень недобрый. Этот взгляд замечает Бонч-Бруевич, но когда Троцкий поворачивает голову в его сторону, тот стремительно отводит глаза.

– Муки совести… – лицо Ульянова кривит презрение, он выплевывает слова. – А те, кто учит вас этим мукам совести, разве имеет совесть? Попы вас обманывают, говоря вам о Боге.