Марг стоит, опираясь спиной на стену, дыхание у нее тяжелое, словно она собирается заплакать.

– В чем дело? – спрашивает Терещенко и в голосе его сквозит раздражение.

– Ни в чем. Я хочу домой.

– Послушай, что за капризы?

– Это не капризы.

Она поднимает на него взгляд.

– Я не могу видеть, как ты на них смотришь. Ты их ебёшь взглядом. Каждую из них.

Она так и говорит – ебёшь – на грубом французском арго.

– Ты думаешь, мне приятно, что мой муж ведет себя как жеребец?

Терещенко невольно улыбается.

– Да ты с ума сошла, Марг! Это же театр! Я никак себя не веду, тебе кажется! Как я могу смотреть на балерин на сцене? С отвращением?

– Перестань мне лгать! – она бы крикнула на него, но не хочет привлекать внимания. – Скольких из них ты уже ебал? Кто из них кувыркался с тобой в постели!

– Марг!

Она пытается дать ему пощечину, но Терещенко легко перехватывает ее удар.

Улыбка сползает с его лица.

– Я не люблю, когда со мной так разговаривают, Марг. Я не твоя собственность, чтобы выслушивать женские бредни. И не смей поднимать на меня руки, слышишь!

– Мне больно! – шепчет она, пытаясь освободить кисть. – Отпусти!

– Ненавижу истерики! Ненавижу истеричек! Что ты себе вообразила, Марг? Что взбрело тебе в голову?

Маргарит пытается вырваться, но Мишель прижимает ее к стенке.

– По какому праву ты позоришь меня? – спрашивает он свистящим шепотом. – Кто тебя надоумил устраивать мне сцены ревности?

Марг всхлипывает.

– Я беременна, – едва слышно произносит она и начинает плакать. – Мишель, я беременна…

Терещенко отпускает ее, делает шаг назад.

Марг плачет, некрасиво кривя рот, проглатывая рыдания.

– Ты… – говорит Терещенко. – Ты…

Он обнимает Марг, и она утыкается лицом ему в плечо.

– Милая, – шепчет Терещенко с неподдельной нежностью. – Ты прости меня… Я же не знал… Как давно?

Марг не поднимает головы от его плеча, но показывает Михаилу один палец.

– Ты уверена?

Она кивает.

– Месяц задержки и ты уверена? – спрашивает Михаил.

– Это не первая беременность, Мишель. Меня так тошнит, что нет никаких сомнений.

– Конечно, уверена, если говоришь. Прости меня. Я идиот.

Они стоят в коридоре за дверью ложи, обнявшись, Терещенко гладит Марг по вздрагивающей спине.

Музыка нарастает, становится громче – оркестр дает финальные аккорды. Гремят литавры, рвут воздух струнные.

– Не плачь, – шепчет он, целуя Маргарит в шею. – Я так счастлив, любимая. Я так счастлив…

На лице его растерянность и счастье. Именно так – растерянность и счастье.

– Почему ты говоришь со мной? – спрашивает Ульянов. – Почему не с Троцким? Вы так трогательно поддерживали друг друга в редакции «Искры»…

В его голосе нескрываемая неприязнь. Он и не пытается маскироваться, глядит на собеседника с брезгливым презрением.

– Троцкий далеко, – говорит Гельфанд, намазывая на кусочек теплого хлеба нежнейшее сливочное масло с зеленью. – Пока он в Америке, нам от него мало толку. Левушка занимается своими проблемами – у него семья, его родственник – крупный американский банкир со своими интересами в России. Левушка пока бесполезен. Хотя я не исключаю, что в самое ближайшее время, Володя, он понадобится.