– Теперь не о планах, господа, – наконец-то говорит он и тушит папиросу. – Теперь о том, что делается сейчас, в настоящий момент. Подрывная работа ведется, и результаты ее видны – мы отслеживаем настроения среди военнослужащих. Агитаторы работают на всех фронтах, во всех крупных гарнизонах. Естественно, это стоит немалых денег, но оправдывает себя. Список расходов прилагается, можете ознакомиться. То, что мы не сумели организовать в январе 2016-го, случится в течении этого года, ближе к концу или от силы в начале следующего, господа. Революция – не армейская операция, у меня нет армии, нет конкретных сроков наступления и красных стрелочек на карте, чтобы обозначить направление главного удара.

Гельфанд разводит руками.

– У меня ничего нет, кроме профессиональных навыков революционера и ваших денег…

– Этого вполне достаточно, – ухмыляется молодой немец. – Иногда…

– Этого достаточно, – соглашается Гельфанд. – Но вам придется быть немного терпеливее. Не рассматривайте меня как наемника. Рассматривайте меня как союзника, господа. Я не менее вашего заинтересован в том, чтобы мой меморандум стал реальностью, но удар должен быть смертельным. Не толкайте меня под руку… Прошу вас.

Немцы продолжают шуршать бумагами, изредка бубня что-то друг другу, наконец пожилой откладывает бумаги в сторону.

– Впечатляюще, – говорит он. – Весьма. Я знаю ведомство, герр Гельфанд, которое с удовольствием взяло бы вас на работу.

– Увы, – улыбается Гельфанд, и улыбка делает его гораздо моложе. – Я работаю только сам на себя! Ну и еще на революцию. Как я понимаю, мой отчет вас удовлетворил?

Немцы снова переглядываются и кивают.

– Тогда, господа, я предлагаю вам обсудить второй этап финансирования, – говорит Гельфанд серьезно. – И начинать его надо незамедлительно. Если вы, конечно, хотите получить результат в самое ближайшее время… Я купил вам партию за сравнительно небольшие деньги, но партия – это еще не революция. Это только возможность ее сделать, господа! Но это реальная возможность, поверьте мне на слово!

Зал полон. Дают балет.

В ложе Терещенко и Марг – они внимательно глядят на сцену, где танцуют балерины. Звучит музыка. Машет руками, словно птица крыльями, одетый в черный грачиный фрак дирижер. Летят над сценой, стелятся в прыжках изящные балерины.

Михаил увлечен действием, он не отрывает взгляда от мелькающих женских ног, красивых рук, изогнутых талий, обнаженных спин – танец и женская красота пленяют его. Он смотрит на сцену не как поклонник балетного мастерства, а как охотник, учуявший дичь, как хищник, углядевший добычу.

И его настроение не ускользает от Маргарит.

Некоторое время она старается сделать вид, что ничего не замечает, но все-таки не выдерживает.

– Мишель, давай уйдем, если ты не против…

Он едва косится в ее сторону.

– С чего это вдруг? Тебе не нравится спектакль?

– Не нравится, – говорит она, упрямо наклонив голову. – Да, мне он не нравится.

– Лучший театр, лучшая труппа, один из самых знаменитых спектаклей Мариинки… Ты это всерьез?

– Давай уйдем, Мишель, – повторяет Марг сдавленным шепотом, стараясь не глядеть ни на него, ни на сцену. – Мне плохо.

– Да что с тобой…

Марг порывисто встает и выходит из ложи.

Терещенко с сожалением смотрит на сцену, но тоже встает и выходит следом.

В коридоре нет посторонних, музыка здесь звучит гораздо тише, полумрак.

Марг стоит, опираясь спиной на стену, дыхание у нее тяжелое, словно она собирается заплакать.