Больше не было произнесено ни одного слова, мальчики погрузились в учебу.

Надя вошла в квартиру, закрыла за собой дверь и расстроенно вздохнула. «Неужели я правда нисколечко не Плисецкая?» – вопрос этот ранил и мучил. Она всегда считала себя пусть не прирожденной, но способной балериной. Она никогда не позволяла себе лениться, исправно посещала занятия, всегда отдавала все силы танцу и репетициям. «Неужели все зря? Неужели никакого результата? Неужели я совсем ничего не стою?!»

С опущенными уголками губ и понурым видом Надя направилась к себе в комнату и, проходя мимо кухни, увидела краем глаза одинокую фигуру за столом.

– Пап?

Он поднял на нее красные глаза и как-то загнанно посмотрел, как будто ощущал себя диким зверем, окруженным охотниками. На столе перед ним стояла бутылка водки и банка селедки. Горела только одна лампочка, кухня тонула в полумраке. Надя переступила с ноги на ногу и поежилась. На улице тепло, а здесь – как в октябре, когда еще не включили отопление.

– Ты пришла, Надюш? Так скоро? – Папин голос звучал глухо.

– Балета ведь нет больше.

– Да, точно.

Он налил себе рюмку.

Надя испугалась:

– Что случилось?

Папа одним махом осушил рюмку и закусил селедкой.

– Кровотечение снова открылось. Я заезжал, думал, выпишут, а к ней даже не пускают. Врачи пока думают.

– О чем думают?

Папа как будто не слышал ее вопрос.

– Не надо было снова! – Он сжал губы и кулаки.

Надя постаралась дышать глубоко, только бы не расплакаться.

– И что будет? Что врачи говорят?

Папа снова не отвечал, смотрел прямо на стол.

Надя заплакала:

– Пап-пап! Что будет? Что будет, папа?

Он закрыл глаза, потом резко поднялся, подошел к Наде, обнял ее, поцеловал в макушку. Надя плакала, но в папиных объятиях потихоньку успокоилась.

Вечер они провели вместе. Ни одному из них не хотелось в одиночестве сидеть в своей комнате. Без мамы квартира стала какой-то нелюдимой, холодной, как музей. Папа работал в своем кабинете, а Надя лежала на диване рядом и читала ему вслух «Гордость и предубеждение». В смысл никто из них не вникал, но на душе становилось чуть легче.

Утром Паша первым делом подошел к Надиной парте и сказал:

– Дима очень просил еще раз извиниться перед тобой. – Он осекся. Надины глаза были очень грустными. – Ты как? Нормально? Из-за его вчерашних слов расстроилась?

Надя покачала головой:

– Нет-нет, все нормально! А Димка где? – Она обвела класс взглядом.

– Работает.

– Ясно.

Прозвенел звонок, но Паша стоял рядом с Надей и не знал, что сказать, чтобы из глаз ее исчезли тоска и грусть.

Вошла Евгения Михайловна:

– Все-все, садимся, уже урок начался! Паша! Ларин! Сядь, пожалуйста, на свое место.

Деваться было некуда. Пришлось отойти.

– Так, ребята, к нам придет хореограф, которая будет ставить последний школьный вальс. Сейчас распределим вас всех по парам, а то ваших личных предпочтений не дождешься. А вот и хореограф! Проходите, проходите! – Дверь открылась, и худенькое маленькое существо вплыло в класс. Надя сразу поняла, что женщина эта имела какое-то отношение к балету: слишком явно она тянула носок во время ходьбы и выворачивала ногу. Следом за ней в кабинет ввалились ученики параллельных классов, места сразу стало мало.

– Вот бы меня с тем мальчиком поставили, – пискнула рядом Даша.

Надя ничего ей не ответила. Повернулась к окну и стала думать, как там ее бедная мамочка и маленький братик (если, конечно, братик).