Десять кругов, пока не выровняется дыхание. И еще столько же, чтобы сердце унять. Потом убрать за собой. И верную саблю, обтерев от пыли, укутать в старый теткин шерстяной платок.

И тетке позвонить, сказать, что с ребятами гуляет. Ложь, конечно, но ей почему то спокойнее, когда Глеб с этими несуществующими ребятами, чем один. Он выбирается из зала уже в сумерках и бродит по городу. В тот вечер он до реки дошел. Стоял на берегу, широком в противовес узкому руслу Двины, и глазел на свое отражение. По течению спускались тени и скукоженный кленовый лист. Трещали кузнечики.

И телефон нарушил благодатное состояние безделья, разозлив Глеба:

  Да?   сказал он, поднимая рюкзак и сверток с саблей.   Скоро буду, теть. Не нервничай.

  Ты уж постарайся, Глебушка,   пропела тетка.   Тебя люди ждут.

Он тогда удивился не людям, а необычно ласковому теткиному тону. А уже позже начал гадать, кто именно ждет и зачем.

Двое из ларца, одинаковых с лица. Точнее лица их   вареные яйца на воротниках подставках. Ноздреватая неровность кожи, широкие щеки и узкие лбы. Темные костюмы и золотистые значки на лацканах пиджаков. Чашки чая в руках. Бумаги на столе.

Тетушка, застывшая в кресле.

Реальность существовала в картинках, как комикс.

  Наташка заболела?   Глеб сразу понял, зачем эти здесь, но до последнего надеялся на ошибку.   Несчастный случай, да?

Номер первый поправил галстук. Номер второй поставил чашку и хорошо отрепетированным голосом произнес:

  К моему величайшему прискорбию, я должен сообщить, что ваша сестра погибла в результате несчастного случая...

Он говорил много, вот только у Глеба отключило слух. Наташка не могла погибнуть! Не могла и все тут! Ну не такая она была, чтобы взять и умереть.

  Примите наши соболезнования,   завершил речь номер первый, протягивая бумаги.   Компания признает свою вину и готова компенсировать...

Бумаги подписывала тетка. Она же получила деньги и получала до тех пор, пока Глебу не исполнилось восемнадцать. И Глебу в этой ее готовности брать виделось предательство. Как будто он и тетка взяли да продали Наташку.

Тогда он еще не знал, кого винить в произошедшем, и винил сразу всех.

От воспоминаний стало душно. Больная рука заныла, а в груди возник тяжелый ком, пробудивший кашель. Выворачивало кровяной слизью.

И Глеб печально подумал, что это, наверное, конец.

Ферменты медленно расплетали белковые косы. Трещали водородные связи, разрывались узелки ковалентных. И взрыхленные нити ложились на конвейер обратного синтеза. Временно гайто прекратил свое существование. Свежесозданные ошметки ДНК отмокали в ядерном соке, и ласковые руки рестиктаз вклеивали новые буквы в старый текст.

Клетки работали.

Гайто оживал.

Элемент за элементом выстраивалась новая сеть материального воплощения. Кружево нейронов становилось плотнее, пока не вытянулось столбом спинного мозга. Щупальцами растянулись двенадцать пар черепных нервов, и волна прошла сквозь все элементы головного мозга.

Гайто считывал информацию.

Адаптировался.

Фильтровал потоки нервных импульсов, пытаясь отловить нужное. Один из потоков вызвал особую тревогу: левая верхняя конечность носителя была повреждена. Начавшееся было восстановление, судя по остаточным следам стимулированное искусственно, затормозилось. Осколки костей плавали в гнойном вареве из лизированных бактерий и клеток.

Воспалительный процесс обеспокоил гайто. В перспективе он мог привести к потере носителя. Однако перепрофилирование иммуноглобулинового синтеза и дополнительная стимуляция деления остеобластов должны были изменить ситуацию.

Гайто был доволен.

И носитель тоже, чему способствовал дофаминовый выброс.