Кузнецов снова дернулся, выпрямил плечи и посмотрел на меня тяжелым взглядом. В глазах загорелся отблеск злого огонька.

— Да что ты можешь в этом понимать, мальчишка⁈ — язвительно воскликнул он. — Пугать судом он меня вздумал! Вдова твоя все равно проиграет, это дело верное. А если будешь совать нос в купеческие дела, то его могут и прищемить… Так что ступай-ка ты отсюда подобру-поздорову, малец…

— Я могу сейчас встать и уйти, — спокойно произнес я. — Возможно, у вас получится выиграть в этом суде. И вдова вашего компаньона вместе с его детьми останется нищей. А вы вручите все активы вашей семьи и имущество вашего друга проходимцам, которые вас обдурили. И останетесь ни с чем. Уверены, что именно такой победы вы хотите?

Кузнецов снова сгорбился и опустил взгляд. Лоб его прочертили глубокие морщины.

— Я вам не враг, Константин Егоровоч, — сказал я. — А те, кто держат вас за глотку — не ваши друзья. И забрав у вас все, до копейки, они не остановятся.

Кузнецов снова посмотрел на меня. Взгляд его был потухшим, как у побитой собаки.

— Ты думаешь, они порвут бумагу, если я покаюсь? — горько усмехнулся он. — Да они меня самого порвут.

— Вам нужно не каяться, — сказал я. — Вам нужна другая бумага. Ваша расписка. И люди, которые видели, как она появилась.

— А кто меня тогда защитит? — спросил Кузнецов. — Может быть, ты?

Я уже видел таких людей. Сломленных, загнанных в угол. Уверенных в том, что враги всемогущи, что никто им не поможет. Сдавленных не только унизительным долгом, но и стыдом за то, что этот долг появился.

— От всего защитить я вас, конечно, не смогу, — сказал я. — Но если вы останетесь один, вас сожрут тихо. Выдоят до последней копейки и выкинут, как пустую оболочку. Но если в деле Ведерниковой вы заговорите, то появится шанс разорить это мошенническое гнездо. Если вы промолчите, они продолжат резвиться. И подминать под себя других. Подгадывать момент, подливать выпивку, подсовывать нужные бумаги на подпись в момент слабости.

Я сделал паузу, глядя Кузнецову в глаза.

Он все еще сомневался. В его глазах сквозили боль, стыд и тоска.

— Покажите мне расписку, — сказал я.

Кузнецов напрягся, взгляд его резко вильнул в сторону. Он сжался, как будто в ожидании удара.

— Я молчал, чтобы не мешать отравленным мыслям крутиться в его голове. И мысли эти явно причиняли ему боль.

Он поднялся. Шаркая ногами, как старик, подошел к богато украшенному комоду, выдвинул средний ящик, запустил руку под стопку белья. Пальцы его отчетливо дрожали. Он извлек тонкую картонную папку, с трудом справился с тесемкой, наконец в его руках оказался лист бумаги.

Он подошел ко мне тяжелой походкой. И протянул документ. Но тут же отдернул руку, едва я попытался его взять.

— Так читай, из моих рук! — глухо сказал он.

Я пробежал глазами текст. Тот же почерк. Так же формула.

«В лето одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмое, марта третьего, заволжский купец второй гильдии…»

«…занял у мещанина Мазурина С. Н. Три тысячи рублей серебром на хозяйственные нужды…»

«Деньги сполна получил при подписании бумаги при двух свидетелях».

«…может истребовать возвращения в любое время…»

— Убедился, что бумага эта меня в кандалах держит? — спросил Кузнецов. — Не верну сам, так приставы явятся и все опишут и опечатают.

— Свод законов Российской Империи не защищает кредиторов, которые знали что дают деньги на азартную игру, — сказал я.