Я вынырнул из-под шторки, и грохнул дверью во двор, словно неловко ввалился в переднюю.

Доктор обернулся и прищурился подозрительно. Может, заметил мой маневр, а может слышал суету в своем кабинете.

— Аркашка, да что же ты такой неловкий тюфяк… — закатил глаза Александр Сергеевич.

— Благодарим вас, Николай Степанович! — с вежливым полупоклоном сказал я.

— За что именно? — снова потеряв свою убаюкивающую манеру говорить, спросил Лебедев. — За визит в нужник? Так это завсегда пожалуйте…

— За то, что вы всё же помогли нам больше, чем хотели, — ответил я.

Теперь Лебедев уже даже не пытался выглядеть вежливым и обходительным.

— Молодой человек, вы, кажется, начинаете забываться, — с угрозой в голосе сказал он.

— Напротив, — спокойно сказал я. — Я очень рассчитываю, что ко времени официального расспроса память ваша станет точнее. Было бы досадно, если бы врачебную аккуратность потом стали мерить по чужим бумагам и чужим словам.

В кабинете на секунду стало тихо. Я прямо смотрел на доктора, а он на меня. И по глазам его я уже видел, что он все понял. Ну, или если не все, то многое. На виске вздулась тревожная венка. Веко правого глаза нервно задергалось.

Он не стал ничего отвечать. Стянул с носа очки и принялся тереть их платком так, словно хотел выдавить стекла.

Александр Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд. Теперь в нём было уже не одно раздражение.

— Благодарим за приём, Николай Степанович, — быстро сказал он. — Не смеем более занимать.

И мы вышли на на улицу. В первый момент промозглый мартовский воздух показался мне сладким после натопленной духоты и запахов врачебного кабинета. Я с наслаждением вдохнул запах мокрой земли, прелой соломы и конского навоза.

По мостовой тянуло холодом, лошадиный пар висел у самых морд, а колеса проезжающей телеги лениво месили кашу у обочины.

Александр Сергеевич шёл быстро, сдерживая раздражение. Шляпу он надвинул глубже, трость переставлял резко. Потом всё-таки не выдержал:

— Что это было?

Я не ответил.

— Я вас просил стоять спокойно. Вместо этого вы взъерошили врача, влезли поперёк разговора… Только время зря потеряли!

Мы миновали лоток с рыбой, от которого тянуло сыростью и солью. Я шагнул левее, пропуская подводу, и только после этого сказал:

— Время мы не потеряли.

— Да ну? — Александр Сергеевич покосился на меня.

— Он помнит больше, чем сказал, — новые сапоги, скользкие камни мостовой и весенняя грязь все еще требовали моей сосредоточенности. Чтобы и поспевать за быстрым шагом Александра Сергеевича, и в лужу не плюхнуться.

— Это я и без вас понял, — скептически заметил Александр

— А я понял, чем его можно будет заставить вспомнить как следует, — усмехнулся я.

Александр замедлил шаг.

— Вот как.

Аркадий посмотрел прямо перед собой, на серую улицу, на мокрые спины прохожих, на сутулого мальчишку с корзиной в руках. Голос у него оставался ровным.

— Что ж, этого пока довольно…

Ещё несколько шагов Александр Сергеевич молчал. Потом усмехнулся себе под нос, уже без прежнего раздражения.

— Ох и прижал ты его, Аркашка! Сбил спесь, можно сказать. А я-то недоумевал, что у него с лицом творилось…

Я промолчал.

— И ведь не всё сказал, — продолжил Александр и теперь уже смотрел на меня совсем по-другому. — Ну, показывай, что унёс.

— Ничего, — я медленно покачал головой.