Да уж, это прямо-таки не стол, а чертоги разума!

На краю — раскрытый кожаный саквояж, рядом с ним на столешне выставлены стройным рядком пузырьки с лекарствами.

Наполовину полный графин с граненой хрустальной пробкой. И высокий стакан рядом. На раскрытой газете «Ведомостей» — чашка с неведомым порошком и ровная стопочка нарезанных бумажек. Мерная ложечка. Неровные клочки бумаги с пометками и короткими фразами.

И толстая тетрадь в клеенчатой обложке. На которой крупными буквами написано «Тетрадь посещений».

Ничего не двигая, я окинул стол взглядом, чтобы запомнить, что и где лежало.

И открыл тетрадь.

Мне нужны записи за двенадцатое марта.

Ага, вот они.

Я вел пальцем по незнакомым фамилиям. Письменная речь Лебедева была гораздо более скупой, чем устная. Рубленые фразы, а то и вовсе обрывки слов.

Будто шифровки пишет для самого себя.

Вот оно.

'Ведерников.

febris continua

помут.

muscae volitantes'

Латынь? Ну да, разумеется. Я напряг память, вызывая свои знания в этой области. Благо, приходилось уже сталкиваться. Медицина двадцать первого века тоже смешивала русский и латынь.

— Постоянная лихорадка, — прошептал я перевод. — Ловит мух. Что это за медицинский термин, интересно?

Однако главное мне было понятно — доктор точно помнит больше, чем сказал нам.

Я осторожно развернул вложенный между страницами огрызок бумаги.

— Ты кто еще такой? — раздался строгий девичий голос.

Я обернулся. Невысокая девчонка, светлые волосы заплетены в косу, рукава рубахи засучены до локтя, подол юбки подоткнут за пояс для удобства. Пришла наводить порядок после приема. Вот только лицо не «служаночье». Уверенное, губы плотно сжаты, а в руке не швабра вовсе, а увесистая кочерга.

— Марья, — быстро сопоставил я.

— Марья Николаевна! — поправила меня девчонка и взвесила в руке кочергу. — А вот ты кто? Немедленно отойди от бумаг отца!

Она шагнула к столу так, будто была готова вырвать тетрадь у меня из рук. В её голосе не было ни смущения, ни девичьей мягкости. Дом был её, бумаги были отцовские, а перед ней стоял какой-то чужой мальчишка, который посмел сунуться туда, куда не звали.

— Дайте мне минуту, — сказал я.

— Я сейчас же позову отца! — Марья качнула кочергой.

— И вашим отцом прикроют чужую аферу, — тихо сказал я.

— Что? — замерла Марья.

— Что слышали, — отозвался я. — Ваш отец промолчит в суде, одному жулику все сойдет с рук, а одну вдову с ее детьми просто вышвырнут на улицу.

— Да как вы смеете! — глаза девушки сверкнули. — Забрались к нам в дом, лезете в чужие дела…

— Я лезу туда, где взрослые решили сделать вид, будто ничего не происходит, — спокойно сказал я. — У вдовы забирают то, что должны были оставить детям. Ваш отец видел больного. Помнит больше, чем сказал. Этого уже довольно.

Марья опустила кочергу и упрямо сжала губы. Однако же… не закричала.

— Вы обвиняете моего отца в трусости? — с нажимом спросила она.

— Я думаю, ему удобнее промолчать, чем потом объяснять, почему врачебная память вдруг стала такой рыхлой, — ответил я. — А тем, кто давит на вдову, этого и надо.

Марья не ответила сразу. В её лице что-то сместилось. В глазах мелькнуло сомнение и она с досадой отвела взгляд к столу, к разложенным бумажкам, к пузырькам, к промокашке, словно сердилась уже не только на него, но и на весь этот беспорядок, среди которого отец жил день за днём.