И через пару секунд игры в гляделки, Федька отвел взгляд, дернул подбородком, пробурчал что-то неразборчивое и убрался с моей дороги.

— Вот еще, связываться… — пробурчал он. Остальные зрители вмешиваться не рискнули. Впрочем, я бы не рассчитывал, что дворовые мальчишки вот так просто от Аркашки, то есть теперь от меня, отцепятся. Но этот раунд явно был за мной.

Девчонка с тазиком пискнула и шмыгнула обратно в кухню. Вместо нее на крыльцо вышла дородная и теплая Пелагея. В облаке кухонного тепла и запахов еды. В руке половник, на голове повязан платок в мелкий цветочек. Из кармана засаленного передника торчит деревянная ложка.

Осмотрелась по-хозяйски, уперла свободную руку в бок.

— А ну хватит! — прикрикнула она на Федьку, замахнувшись половником. — Сам на чужом огрызке живешь, а все туда же!

Это придало Федьке еще большее ускорение, а за ним и остальные дворовые мальчишки поспешили убраться с глаз долой.

А Пелагея повернулась ко мне и сочувственно, с пронзительной бабьей жалостью покачала головой.

— Идем, Аркашка, со мной, — сказала она, сграбастав крепкой рукой мое запястье. — Щи еще теплые, похлебаешь хоть. Опять ведь целый день без продыху носился туда-сюда!

Я почувствовал досаду. И первым порывом было детское желание вырвать у Пелагеи руку и гордо отказаться. Делать этого я, конечно же, не стал. Во-первых, Пелагея была в чем-то права, и при мысли о еде, желудок хищным образом заурчал. Поесть мне в этой своей новой жизни пока что не случалось.

А во-вторых, дворовой пацанве я и так достаточно выдал тем для пересудов. Незачем раньше времени подкармливать их еще одной.

Так что я последовал за Пелагеей на кухню. Сделал шаг, другой. Замер, чтобы глаза привыкли к темноте. И поневоле принюхался. Из чугунков аппетитно тянуло капустным паром, лавровым листом и перловкой с грибами.

В центре стоял здоровенный крепкий стол-поварня, на скамье рядом с печкой — черно-белая кошка. Под лавкой — кадка, от которой исходит кисловато-дрожжевой дух. У единственного окна — обеденный стол. В дальней части — рукомойник.

Помещение явно содержалось в чистоте. Разумеется, по понятиям этого века, а не будущего. Стол и пол явно недавно терли, печь — многократно белили. Медные тазы, развешанные по стенам, отполированы до солнечного блеска.

— Садись давай, — Пелагея подтолкнула меня к столу у окна. Я опустился на колченогий табурет. Пелагея сноровисто зачерпнула из чугунка половником супа, плюхнула его в глиняную миску. Поставила передо мной. Откуда-то извлекла краюху серого хлеба, ловким движением отпластала от нее здоровенный кусман. Кроме этого на столе как по волшебству появилась деревянная ложка и миска с мочеными яблоками.

А сама Пелагея уселась напротив меня, подперла щеку кулаком и уставилась немигающим взглядом.

— Спасибо, — сказал я погрузил ложку в мутноватые щи, на поверхности которых поблескивали круглые жиринки с кусочками жареного лука. Рот поневоле наполнился слюной.

— Спасибо… — проворчала она. — Спасибо на хлеб не намажешь, и в миску не нальешь. Ну что ты уставился, ешь, пока не совсем не остыло. Кроме меня ж никто про тебя и не вспомнит, так? Один таскается, другой пишет, третий считает… А ты, выходит, между всеми.

Пелагея бормотала и качала головой. От ее жалостливого взгляда хотелось спрятаться. Но хуже всего в этом ее взгляде и бормотании было другое. Это была не просто сиюминутная жалость к парнишке, которого она, по ее мнению, спасла от зубастых дворовых волчат. И кормила она меня вовсе не из жалости. И уж тем более не как равного. А как латают хозяйскую вещь, чтобы не вышла из строя раньше времени.