Но обидную горечь этого наблюдения в полной мере я не почувствовал. Теплые кислые щи всколыхнули во мне совсем уж детские воспоминания, когда я сам, настоящий я, был еще младше вот этого Аркашки. Гостил у бабушки в деревне. И она готовила вот в точности такие же щи. С жиринками, с горчинкой от лаврового листа, капустным паром и дымком от русской печки.

Так что под причитания Пелагеи я выхлебал всю миску, в прикуску с хлебом. Грубый и серый, самый простой и дешевый. Но при этом в том будущем, откуда я прибыл, именно такой хлеб станет считаться самым здоровым и модным. Из цельнозерновой муки, с отрубями, чрезвычайно полезными для кишечника…

— Сапоги надо подбить, а то скоро каши просить начнут, — продолжала свои наполовину причитания, наполовину нравоучения Пелагея.

— Ага, подобью, — кивнул я, задумавшись о том, не попросить ли добавки.

— Сам конечно, — горестно вздохнула Пелагея. — Кто ж вместо тебя-то…

Я пододвинул пустую миску к краю стола и встал. Похоже, жизнь моего Аркашки каждый встречный давно уже разложил по полочкам. Кто-то накормит, кто-то будет трясти мелочь, кто-то проигнорирует, кто-то пожалеет. Как мягкая клетка, выбраться из которой — та еще задачка, которую мне предстоит решить.

— Спасибо, Пелагея, — сказал я и улыбнулся. — Очень вкусно!

— Иди уже! — она махнула пухлой рукой, на круглых щеках проступил румянец. — Только Павлу под ноги не попадайся, а то у него к вечеру лицо такое, будто его черти драли.

Я вышел из кухни, а дальше ноги понесли меня уверенно — наискось через двор, к шаткой двери в самом дальнем углу. Туда, где находилась аркашкина комната. Так называемая комната. Но тело Аркашки направилось туда с готовностью и прытью, как рабочая лошадка в свое стойло.

Я прошел узким коридором с заметно вспученным полом, открыл чуть покосившуюся дверь и оказался в тесном закутке, где остатки аркашкиного сознания в голове испытали облегчение. Я оглядел обстановку. Справа узкая кровать, или скорее сундук с постеленным сверху жиденьким матрасом. Слева — кое-как сколоченный стол. Один угол обгоревший, словно его вытащили с какого-то пожарища. Облезший стул. Рядом со столом — простецкий жестяной рукомойник с пипкой, а под ним — мятый таз на табурете. Но главное у меня все-таки имелось. Несмотря на крохотность, это была отдельная комната. С дверью, рабочим столом и стулом. Я давно привык к другому, но для работы адвоката мне и этого было более, чем достаточно.

На столе — пачка листов рыхлой сероватой бумаги, чернильница-непроливайка с пером, стакан с огрызками карандашей и подсвечник-лепесток с огарком свечи. Рядом в бумажном конвертике — несколько спичек. Спички оказались вонючими «люциферчиками», зато горели. Огарок тоже годился. Света хватит на час, может, меньше. Значит, писать надо было коротко.

Я взял спичку, присел на стул и шеркнул ее о подошву своего сапога. Вышло неловко, но получилось неожиданно с первого раза. Головка задымилась, зашипела, плюнула вонючим дымом и искрами. Запахло чесноком и серой.

— А может вот из-за этого запаха их «люциферчиками» и прозвали, — усмехнулся я и поднес шипящий огонек к фитилю свечки.

Пламя запрыгало, по стенам метнулись тени. Но живое пламя словно добавило моему убежищу жизни.

— Ничего, Аркашка, мы с тобой разберемся со всем этим, — тихо проговорил я.

С минуту у меня ушло на то, чтобы найти для подсвечника такое место, чтобы света хватало, чтобы писать. Я выбрал из огрызков карандашей самый длинный.

Досаду, злость на несправедливость мира и прочие эмоции я задвинул в дальний угол.