|
Какой в них смысл?
Ясно, что Аркашка, а теперь и я, находится в таком положении вовсе неслучайно. В том времени, откуда я прибыл, это называлось бы устроенной зависимостью.
А что еще надо? Сирота при деле. Как-то накормлен. Тощее одеяло хоть и с прорехами, но как-то не дает замерзнуть ночью. У комнаты есть дверь, которая дает иллюзию автономности. А теснота и общая убогость напоминают, чтобы знал свое место.
Чернильница с трещинкой, в конторе такие же стоят. Подсвечником по доброте душевной Пелагея поделилась, видел такие же на кухне. И «люциферчиков» отсыпала из кухонных запасов.
Вроде бы, всем обеспечен и должен быть за это благодарен. Но ничего своего нет.
Или только кажется, что ничего?
Самое время начать считать и записывать.
Я пододвинул к себе лист сероватой бумаги и взял из стакана огрызок карандаша. Мимоходом похвалив Аркашку за то, что держит весь этот арсенал заточенным.
На первом листе я крупно и аккуратно вывел:
Что мне дают?
Кто решает?
Откуда берут?
Потом подумал и добавил еще одну строчку.
Почему меня держат на голодном пайке?
Провел несколько линий, расчерчивая лист на таблицу. Слева написал: Ведерникова.
Ниже отдельным столбцом — «мои деньги».
Справа — «люди и кто за кем стоит».
Внизу оставил пустое место под еще одну строку.
Но после короткой паузы вывел «проверить срочно».
Мысли, дела и вопросы, сваленные до этого в голове кучей стали расставляться по полочкам и складываться в систему. В одну сторону — дело вдовы Ведерниковой. В другую — мое содержание и чужой расчет на нем. Сотрудники конторы и их интересы — третье. Когда все свалено в одну кучу, тобой управляют.
Когда куча разобрана, управлять становится труднее.
Пока что я знал слишком мало, чтобы ответить на все поставленные вопросы. Никаких бумаг, где прямо бы объяснялось мое положение, я в руках не держал. Никто не сел напротив и не объяснил, что вот это, мол, твое, а вот этим до срока распоряжаются другие люди за тебя. Но весь сегодняшний день, весь этот дом, все разговоры в конторе прошли так, словно вся моя жизнь была расписана до самой последней мелочи. И мое вмешательство в этот расчет никак не подразумевалось. Аркашке полагалось опускать глаза, униженно кивать, соглашаться и исполнять все, что приказывают.
Я записал в столбик имена.
Сергей Аполлонович.
Павел Ефимович.
Александр Сергеевич.
Пелагея.
Поставил напротив каждого вопросительный знак.
Задержал карандаш над бумагой.
Медленно вывел еще одно.
«Кто решает, сколько мне довольно?»
И отложил карандаш.
Мало. Пока это все только запах, интуиция.
Для настоящего дела требуется что-то солиднее, чем устное слово, тон разговора или хозяйская усмешка. Нужен сухой факт, бумага или цифра, за которую можно будет ухватиться и начать копать всерьез.
И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.
Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.
Я замер в тени у косяка.
Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.
— … я ведь не о невозможном прошу, — вежливо, почти подобострастно говорил гость. — Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?
Сергей Аполлонович промолчал. |