Изменить размер шрифта - +
Какой в них смысл?

Ясно, что Аркашка, а теперь и я, находится в таком положении вовсе неслучайно. В том времени, откуда я прибыл, это называлось бы устроенной зависимостью.

А что еще надо? Сирота при деле. Как-то накормлен. Тощее одеяло хоть и с прорехами, но как-то не дает замерзнуть ночью. У комнаты есть дверь, которая дает иллюзию автономности. А теснота и общая убогость напоминают, чтобы знал свое место.

Чернильница с трещинкой, в конторе такие же стоят. Подсвечником по доброте душевной Пелагея поделилась, видел такие же на кухне. И «люциферчиков» отсыпала из кухонных запасов.

Вроде бы, всем обеспечен и должен быть за это благодарен. Но ничего своего нет.

Или только кажется, что ничего?

Самое время начать считать и записывать.

Я пододвинул к себе лист сероватой бумаги и взял из стакана огрызок карандаша. Мимоходом похвалив Аркашку за то, что держит весь этот арсенал заточенным.

На первом листе я крупно и аккуратно вывел:

Что мне дают?

Кто решает?

Откуда берут?

Потом подумал и добавил еще одну строчку.

Почему меня держат на голодном пайке?

Провел несколько линий, расчерчивая лист на таблицу. Слева написал: Ведерникова.

Ниже отдельным столбцом — «мои деньги».

Справа — «люди и кто за кем стоит».

Внизу оставил пустое место под еще одну строку.

Но после короткой паузы вывел «проверить срочно».

Мысли, дела и вопросы, сваленные до этого в голове кучей стали расставляться по полочкам и складываться в систему. В одну сторону — дело вдовы Ведерниковой. В другую — мое содержание и чужой расчет на нем. Сотрудники конторы и их интересы — третье. Когда все свалено в одну кучу, тобой управляют.

Когда куча разобрана, управлять становится труднее.

Пока что я знал слишком мало, чтобы ответить на все поставленные вопросы. Никаких бумаг, где прямо бы объяснялось мое положение, я в руках не держал. Никто не сел напротив и не объяснил, что вот это, мол, твое, а вот этим до срока распоряжаются другие люди за тебя. Но весь сегодняшний день, весь этот дом, все разговоры в конторе прошли так, словно вся моя жизнь была расписана до самой последней мелочи. И мое вмешательство в этот расчет никак не подразумевалось. Аркашке полагалось опускать глаза, униженно кивать, соглашаться и исполнять все, что приказывают.

Я записал в столбик имена.

Сергей Аполлонович.

Павел Ефимович.

Александр Сергеевич.

Пелагея.

Поставил напротив каждого вопросительный знак.

Задержал карандаш над бумагой.

Медленно вывел еще одно.

«Кто решает, сколько мне довольно?»

И отложил карандаш.

Мало. Пока это все только запах, интуиция.

Для настоящего дела требуется что-то солиднее, чем устное слово, тон разговора или хозяйская усмешка. Нужен сухой факт, бумага или цифра, за которую можно будет ухватиться и начать копать всерьез.

И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.

 

Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.

Я замер в тени у косяка.

Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.

— … я ведь не о невозможном прошу, — вежливо, почти подобострастно говорил гость. — Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?

Сергей Аполлонович промолчал.

Быстрый переход