— Нет, Сергей Аполлонович, — сказал он после короткой паузы. — Я передумал. Пускай пока останется.

И добавил, кривя рот:

— С него, как видно, ещё можно взять пользу.

Ага. Сам только что едва шкуру спас — и сразу вспомнил, что выбрасывать полезное рано. Я удержался, чтобы не подмигнуть Павлику.

Молча слушал и опустил взгляд на свои руки. Тонкие, подростковые. На костяшках мелкие ссадины. Под ногтями чернильная грязь. Рукава дешёвой рубахи вытерты на локтях. Жилет сидел дурно, будто перешит с чужого плеча. Башмаки хорошо так поношенные, на одном вместо шнура тесемка, подошва на левом уже отходила.

В тёмном стекле шкафа мелькнуло отражение — долговязый бледный мальчишка, лет семнадцати, не больше.

Аркашка Голенев. Письмоводитель при конторе. Сирота.

Память кольнула и на этот раз дала больше. Отец умер, оставив долю в деле и деньги, которые до моего совершеннолетия числились за мною, но ходили не в моих руках. По закону распоряжаться ими я ещё не мог. Мною и моим добром ведал опекун. Тем самым опекуном и был Сергей Аполлонович.

Расклад вырисовывался занятный.

Минуту назад моё имя поднимало на ноги судей и прокуроров. Здесь меня звали Аркашкой, как дворового мальца, которому можно бросить бумажку в лоб и велеть ловить корзиной.

Но вычленил я другое — по здешнему закону я и вправду ещё числился чьим-то подопечным добром. С неплохим капиталом за спиной… некогда неплохим. Эта троица, похоже, успешно сливала всё нажитое непосильным трудом моего отца в унитаз.

Вот почему меня держали здесь. Даже не из жалости. Чтобы мальчик был на глазах, а его будущее — под рукой. Кормили меня, одевали кое-как, учили работе и каждый день напоминали, сколько я им должен за то, что они не дали мне пойти по миру с моим же собственным капиталом.

Раньше меня ещё терпели под рукой. Теперь, выходит, готовы были и за забор выкинуть. Полезное уточнение.

Что ж.

Хватит.

Я уже понял главное. Я в прошлом, в Российской империи, где-то под самый конец девятнадцатого века, судя по портрету Александра III на стене. Я никто. За мной нет имени, положения и силы. Есть только голова, ремесло и несколько минут форы, пока они не догадались, что мальчик у корзины кончился.

Этого достаточно.

Говорить пока следовало меньше, чем слушать. Сначала следовало понять людей. Сергей Аполлонович — хозяин, присяжный поверенный и бывший компаньон моего отца, державший меня здесь только потому, что по закону положено. Павел Ефимыч — помощник, тщеславный, быстрый, вороватый до чужих мыслей. Где-то рядом есть ещё Александр Сергеевич, на которого уже успели скинуть вину.

Первой задачей я видел осмотреть тело до конца, вытрясти из памяти Аркашки всё, что может пригодиться, выяснить год, город, круг дел и причину, по которой мальчишка жил здесь в таком виде. И больше не отдавать мысль в чужие руки.

Я наклонился, поднял с пола рассыпанные листы, сложил их в ровную стопку и положил на край стола. Потом поднял глаза на Павла Ефимыча. Он уже отвёл взгляд, словно ничего не случилось. Понял, подлец, что я понял.

Ладно.

Первый ход ты стянул. Дальше придётся платить.

Дверь за Сергеем Аполлоновичем закрылась тихо, только ручка сухо щёлкнула. Павел Ефимыч постоял, прислушался к шагам в коридоре, потом медленно повернулся ко мне. Лицо он уже собрал, только правое веко ещё дёргалось. У людей, которых только что ткнули мордой в их собственную оплошность, часто остаётся такая мелкая судорога. Пусть привыкает.

Он подошёл близко, так, что я уловил запах его помады для волос и слабую кислинку винного перегара, спрятанного за мятной пастилкой.

— Ну-с? — спросил он тихо. — Кто тебя научил?

Глава 3

Я молчал.