Приходилось бороться ещё и с мухой це-це, отгоняя её дымом костров и факелами, да и убивая их, друг на друге. Малярия, дизентерия, отдельные очаги холеры, проказы, и других экзотических болезней, характерных только для жаркого климата Африки, преследовали любого, проживающего на её территории.

В конце концов, наш поход закончился, и мы вошли, всем войском, в Баграм, жители которого встретили нас хвалебными, и радостными криками. Обняв Бедлама, у которого, от радостных эмоций, даже навернулись слёзы на глаза, я вошёл в свою пустую хижину.

Многие женщины мечтали поселиться в ней, но моё сердце было, по-прежнему, заполнено горьким льдом утраты. Нгонго, кормилица моих дочек, узнав о моём прибытии, сразу привела их ко мне. Старшая, уже могла быстро лопотать на местном языке, и отчётливо выговаривала на русском слово «папа».

Войдя в хижину, она бросилась ко мне. Обняв, я прижал её к своей груди. Непрошенная слеза, скатившись по щеке, упал на, покрытую мелкими кудряшками, детскую головку. Мирра подняла глаза, и стала водить маленьким пальчиком по уродливому шраму на голове, открыв от удивления рот. Затем, отвлеклась, на показавшиеся ей игрушками, маску и ножи.

Младшая дочь, Слава, тянула ко мне маленькие ручки и агукала, смешно пуская пузыри, черты её маленького личика стали напоминать мне Нбенге. Поцеловав её ручки, и пухлые щёчки, я отправился к старому баобабу. Позади него, я неожиданно для себя, увидел, недавно посаженные, саженцы таких же баобабов.

На каждом из них, висел небольшой предмет. Это были связки бус, медные кольца, железные браслеты, красивые ракушки, костяные обручи, а то и просто, яркого цвета, ленточка.

Подойдя к урне с прахом Нбенге, я приложил изуродованную голову, к, до сих пор ярким, бусам, и долго стоял так, молча. Ветер трепал горячим воздухом мою отросшую бороду, и остаток волос на голове, шепча мне в уши ласковые слова долгожданной встречи.

Горькие слёзы бессилия, снова покатились по моим чёрным щекам, я стоял и рыдал, не в силах удерживать эмоции. Жуткое одиночество, снова схватило меня за горло своими костлявыми кривыми пальцами. Не в силах быть в постоянном напряжении жизни, я отдыхал здесь, возле могилы любимого мною человека, отдавая ему долг и любовь, которых не смог дать при жизни.

Обняв дерево, я ещё долго стоял, пока не высохли все слёзы. Тихо шелестела листва, наверху кричали наглые попугаи, ругаясь между собой. Из саванны долетел визг гиены. Повернувшись, я ушёл, не оглядываясь, держа путь в город.

Меня там уже ждали. Бедлам, зная и понимая мои чувства, не торопился сообщить мне все вести, как чёрные, так и белые. Войдя к себе в хижину, я стал слушать его доклад. Здесь же, сидел и рас Аллула Куби, от которого у меня тайн больше не было.

Он доказал свою преданность, и стал одним из моих сторонников, на которых я мог надеяться. Пришёл и отец Кирилл. Отец Мефодий отправился в Абиссинию, за подмогой, и большим количеством священников, необходимых для крещения всё большего количества людей, и создания монастыря.

Здесь я и узнал о совместной победе отрядов Ярого и Момо. Бедлам уже отправил им гонца с известием о моём прибытии, и ждал подтверждения от них, и новых вестей. Информации об этом было, одновременно, и много, и мало.

Как и положено, эмоциональным неграм, гонец передал много хвастливых слов, о полном разгроме французов и бельгийцев, и о захваченных, после этого, больших трофеях, и белом начальнике. Как дело обстояло на самом деле, мне предстояло ещё разобраться. Главное, что победили. И одной проблемой стало меньше.

Пока же, следовало поставить в строй всех пригнанных сюда, обеспечить их продовольствием, продумать вопрос их размещения. Решив, что в Баграме этой массе людей делать нечего, я отправил всех в Бырр, который был намного меньше Баграма, и постоянно разорялся.

Там им следовало построить хижины для проживания, и приступить к военному обучению.