|
— Садитесь! Прошу вас, — сказала она. Княгиня покраснела и взглянула с презрительным удивлением на Горбунью, вежливо поклонившуюся, но не уступавшую своего места. Горбунья поступила так из чувства собственного достоинства и из сознания того, что, в сущности говоря, почтенного места заслуживала она, честная и преданная бедная девушка, а не эта княгиня, низкая, злая и лицемерная. — Садитесь! Прошу вас, — повторила Адриенна. — Разговор, о котором я вас просила, — сказала госпожа де Сен- Дизье, — должен остаться в тайне. — У меня нет тайн от моей лучшей подруги, мадам; вы можете говорить в присутствии мадемуазель. — О! я давно знаю, — с горькой иронией заметила княгиня, — что вы не особенно заботитесь о сохранении тайн и очень снисходительны в выборе тех, кого вы называете друзьями… но мне уж позвольте действовать иначе. Если у вас нет тайн, то они есть у меня и я не желаю открывать их при первой встречной… И ханжа презрительно кивнула на Горбунью. Оскорбленная тоном княгини, Горбунья отвечала кротко и просто: — Я не вижу, мадам, никакой унизительной разницы между первой и последней встречной у мадемуазель де Кардовилль. — Каково! Еще и разговаривает! — с дерзкой и презрительней жалостью заметила княгиня. — Да… по крайней мере, отвечает, — спокойно возразила Горбунья. — Я хочу с вами говорить наедине, — ясно, кажется! — нетерпеливо сказала святоша племяннице. — Извините… я вас не понимаю, мадам, — с видом удивления возразила Адриенна. — Мадемуазель, удостаивающая меня своей дружбой, из любезности согласилась присутствовать при нашей беседе. Я прибавила: из любезности, потому что действительно надо очень любить меня, чтобы согласиться слушать все те благожелательные, приятные, милые речи, какими вы, несомненно, пришли со мной поделиться. — Но, мадемуазель! — воскликнула княгиня. — Позвольте мне прервать вас на минуту, — с самым любезным видом продолжала Адриенна, как будто говоря ханже нечто лестное. — Для того чтобы вы не стеснялись присутствием мадемуазель, я спешу вас предупредить, что она вполне знакома со всеми святыми гадостями, набожными мерзостями, духовным предательством, жертвой которых я была по вашей милости… Она знает, наконец… что вы мать церкви, каких мало… Могу ли я надеяться, что вы теперь оставите вашу деликатную и столь заинтересованную сдержанность? — По правде сказать, — заявила, впадая в ярость, княгиня, — me могу понять, сплю я или бодрствую… — Ах, Боже мой! — тревожно заговорила Адриенна, — меня беспокоит это сомнение… Не ударила ли вам кровь в голову… вы так раскраснелись… как будто вы задыхаетесь… чувствуете стеснение… тяжесть… Быть может, вы немножко сильно затянулись, мадам? Эти слова, сказанные Адриенной с очаровательным наивным сочувствием, действительно чуть не заставили княгиню задохнуться; она побагровела и, опускаясь с шумом на кресло, воскликнула: — Отлично, мадемуазель, я предпочитаю такой прием… Он мне позволяет не стесняться… говорить прямо… — Не правда ли, мадам? — сказала Адриенна, улыбаясь… — По крайней мере можно откровенно высказать все, что на сердце. |
