В глаза ударил яркий луч света, который на мгновение ослепил меня. Я прищурилась и несколько раз моргнула. Постепенно зрение привыкло к подобному освещению, и очертания комнаты стали более четкими. А зрелище, которое предстало передо мной, заставило забыть о тревоге.

В центре помещения стоял большой мольберт, а в воздухе танцевали три кисти, которые одна за другой рисовали на холсте. Стало ясно, откуда исходил грохот. На паркетном полу стояли бесчисленные банки с красками. Каждый раз, когда кисть заканчивала писать, они двигались, постоянно сталкивались друг с другом и громко звенели.

Я завороженно наблюдала за этим зрелищем, пока мое внимание не привлекла какая-то тень. Слегка повернув голову, я посмотрела на старое бархатное кресло цвета лесной зелени, в котором сидела Амелия.

С довольным выражением лица она подняла руки и зашевелила пальцами в воздухе, управляя кистями. При этом ведьма тихонько насвистывала себе под нос, а Спуки, сидевшая на краю мольберта, издавала тихие «У-ху» ей в такт.

Зрелище получилось настолько милым, что я еле сдержала растроганный вздох. Затем быстро осмотрела эту причудливую комнату: одна сторона покатой крыши была полностью стеклянной, и сквозь нее лился яркий лунный свет. Ниже располагалось несколько расписанных холстов, а перед ними выстроились в ряд бархатные подушки, на которых, должно быть, удобно сидеть. А на полу валялись карандаши, альбомы для рисования и кисти.

– Как тебе мои работы?

От неожиданности я вздрогнула и повернулась к Амелии. Та вопросительно смотрела на меня зелеными глазами.

– Не стесняйся подойти, дорогая, – добавила она.

Коротко кивнув, я поднялась по оставшимся ступенькам и зашла на чердак.

– Присядь на одну из подушек, – предложила Амелия.

Это я и сделала с дрожащими от волнения коленками. Неужели она не разозлилась на меня за вторжение?

– Эта картина для тебя, – объяснила ведьма, когда перехватила мой взгляд, направленный на свежерасписанный холст.

– Д-для меня?

Никто никогда раньше не дарил мне ничего подобного. На картине была изображена большая синяя тыква с вкраплениями красного и оранжевого, на ней красовался шарф из шотландки. А рядом сидел золотистый ретривер, опираясь одной лапой на тыкву.

– Да, эта картина для тебя. Цвета тыквы отражают твою ауру. Насыщенный морской синий с тонким намеком на оранжевый и красный. Очень приятное сочетание, как по мне. – Она тепло улыбнулась. – Шарф напомнил мне твой ободок для волос, а фамильяр всегда присутствует на картине с аурой.

Я машинально потянулась к волосам и нащупала ободок, который папа привез мне после одной из заграничных встреч со своими читателями много лет назад. Тогда он провел два месяца, путешествуя по всей Шотландии. Я не сдержала улыбки.

– А другие картины в коридоре тоже твои? – спросила я, стараясь сохранить сдержанность, хотя любопытство так и сквозило в голосе.

– Конечно, мои. Я рисую портрет каждой ведьмы и колдуна, которых встречаю. После того как я впитываю их ауру, она только и ждет, чтобы ее выпустили на свободу, – объяснила Амелия с блеском в глазах. Затем встала и подошла к чердачному люку, шелестя подолом длинной бархатной мантии с маленькими тыквами. – Ауру твоей бабушки я тоже поймала. Подожди минутку, я принесу картину.

Она отвернулась и исчезла внизу, спустившись через люк. В то же время Спуки зашуршала перьями, расправила крылья, слетела с мольберта и улетела через оконный проем в чистое ночное небо. Я завороженно смотрела вслед маленькой совушке.

Пока мой взгляд неспешно блуждал от одной звезды к другой, в сердце поселилось давно забытое чувство внутреннего покоя.