|
Шутка ли — последний раз бедняге довелось отвести душу почти полгода назад, на Тенерифе! А с тех пор у нас сплошные льды, цинга, шторма, да дипломатические скандалы. «Слышь, чувак, — возмущался Федя-младший, — тебе 21 год, ты, сука, полон сил и здоровья. Какого хрена? Счастье так близко, вон оно, за бортом!» И надо сказать, я был с ним абсолютно, категорически солидарен.
Сказано-сделано. Пока вся команда, пуская слюни за борт, сгрудилась у планширя на баке и у шкафутов, я тихонько отошел на корму, высматривая подходящий объект для нашей спецоперации. Ждать долго не пришлось. Почти у самого борта, лениво подгребая руками, плавала парочка отличных молодых туземок с цветами в волосах. Тихонько присвистнув, я перегнулся через фальшборт и выразительно поманил их пальцем. Девки сообразили мгновенно: согласно закивали, сверкнули белозубыми улыбками и припустили к корме.
Пулей метнувшись вниз, я заскочил в свою каюту и приоткрыл тяжелую деревянную крышку пушечного люка. До воды отсюда было рукой подать.
Две шоколадные русалки, хихикая, уже ждали под портом. Ухватившись за выступы медной обшивки, они ловко подтянулись, и я, хватая их за скользкие, лоснящиеся от кокосового масла руки, по очереди втянул обеих внутрь.
Сразу стало понятно, что улов — высшего сорта. Девицы молодые, симпатичные, и, хоть и невысокие, но с крепкими, ладными фигурками. Необычные татуировки на губах и мочках ушей добавляли им экзотической пикантности. Крохотные юбочки из травы насквозь промокли и так бессовестно облепили бедра, что лучше бы их не было вовсе!
Оказавшись на в моей каюты, тропические гостьи, не переставая хихикать, бросились мне что-то втолковывать.
— Каоха, мити-мити! Пики-пики, нуи! — завели они дуэтом, забавно перемигиваясь и строя глазки. Что имелось в виду под «пики-пики», бог весть, но Федор Толстой-младший в моих штанах был согласен на все, целиком и полностью.
Нимфы сразу обозначили и свой интерес. Одна из них ткнула изящным пальчиком в широкую шляпку железного гвоздя, вбитого в переборку, а затем выразительно посмотрела мне в глаза. Ну понятно. Одно пики-пики стоило здесь ровно одну железку. Палку за гвоздь, так сказать. А что, отличный курс!
Утвердительно кивнув, я уж было начал стягивать штаны. Тем более Фёдор Толстой-младший уже вовсю одобрил инициативу, аплодировал стоя и требовал немедленного начала праздника. Но вдруг почувствовал легкий угол где-то в груди.
Это кольнула совесть.
Какого черта, Федя? Это же свинство, ничем не лучше того крысятничанья, что ты выкуривал из почтенных ученых. Матросы на палубе натурально выли от вожделения, офицерам было не слаще. А ведь я с этими ребятами полмира проплыл, корабль спасал, шторма терпел…
Нет. Я, конечно, сукин сын, бретер и шулер, но не настолько.
Надо было выручать людей. А помочь им можно было одним-единственным способом — убедить капитана. Крузенштерна же можно было убедить спустить вожжи только в том случае, если полностью нейтрализовать Резанова. Вырвать, так сказать, у столичной змеи её ядовитые зубы. Замазать камергера по самые ноздри, чтобы он сам не смел пикнуть.
Сделать это, памятуя сугубую любовь Николая Петровича к женскому полу, было довольно просто.
Прости, Фёдор-младший, сегодня мы пожертвуем собой ради общего блага Российского Императорского флота.
И, подавив мощный зов природы, я с сожалением окинул жадным взглядом шоколадных красавиц и повел их по короткому внутреннему коридору прямо к каюте Резанова.
По своей старой петербургской привычке Николай Петрович всё еще безмятежно дрых — он редко поднимался с койки раньше обеда.
Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел клюющего носом слугу Александра. Схватив опешившего лакея за шиворот, я бесцеремонно вышвырнул его наружу, шикнув, чтобы помалкивал. Затем аккуратно, но настойчиво подтолкнул обеих полинезиек прямо в полутьму посольской спальни, к посапывающему камергеру. |