|
Плотно прикрыв за ними тяжелую дверь, я замер в коридоре, прислушиваясь. честно выждал две минуты, готовый к тому, что сейчас раздастся возмущенный вопль разбуженного сановника, звон битой посуды или истеричные крики «Вон отсюда!».
Но из-за двери не донеслось ни звука. Никто не скандалил, никто не гнал девок прочь. Судя по всему, полномочный посол Российской империи приступил к глубокому и всестороннему изучению местных традиций гостеприимства.
Ну что же, главный моралист экспедиции надежно нейтрализован. Ура, победа.
С чувством выполненного долга и легким сожалением в районе пониже пояса я вернулся на палубу. На шканцах царила прежняя унылая картина: матросы зубоскалили у бортов, Ратманов мрачно жевал потухшую трубку, а Крузенштерн с упрямством обреченного продолжал буравить подзорной трубой пустынный берег, делая вид, что истошные призывные вопли сотни голых девок за бортом его совершенно не трогают.
Неторопливо подойдя к капитану, я встал рядом и, раскурив сигару, негромко произнес:
— Итак, Иван Федорович, спешу доложить: господин полномочный посланник до вечера на палубу не выйдет. Изволят быть чрезвычайно заняты: налаживают, так сказать, тесные двусторонние контакты с местным населением. А если послать ему шампанского и фруктов — так, пожалуй, мы и до утра не будем иметь удовольствия его видеть!
Крузенштерн на секунду замер, не отрывая трубы от глаза. Не сразу, но до него дошел истинный смысл моих слов. Капитан резко опустил трубу, повернулся ко мне и яростно впился в меня взглядом, краснея от гнева.
— Граф! Вы… вы что, запустили к нему дикарок⁈ Вы в своем уме⁈
— О да! Я в абсолютном своем уме, капитан, — цинично ухмыльнулся я. — В отличие от нашего камергера, ум которого сейчас, судя по всему, временно переместился в штаны.
— То есть вы, граф, опять нарушили мои указания! — разъярился Крузенштерн. — вы неисправимы!
— Точно. Я неисправим. Киньте меня за борт, к девочкам. Утону счастливым!
Капитан с презрением проигнорировал моё ёрничание.
— Зря стараетесь. Даже если господин камергер оскоромился, я всё равно не позволю устроить на военном шлюпе вертеп!
— Да бросьте вы, Иван Федорович, — дружелюбно оскалился я. — Согласитесь, раз официальный глава миссии сам проводит время с туземками, у него нет никакого права читать нам нотации. И, если сейчас офицеры и матросы последуют его примеру, этот чистоплюй не сможет написать на вас донос в Адмиралтейство. Он же не враг себе — строчить бумагу в Петербург, где он сам будет выставлен главным клиентом этого плавучего борделя! Я только что вырвал у нашей придворной змеи ядовитые зубы. Пользуйтесь!
Гревшие неподалеку уши офицеры тут же меня поддержали. Суровый Ратманов до ушей оскалился и с силой хлопнул меня по плечу.
— Ай да граф! — громогласно восхитился старпом. — Вот это ум, вот это удаль! Иван Федорович, ну действительно, давайте пустим их на борт! Пожалейте команду, люди полгода баб не видели, матросы вон разве что на пушечные стволы не бросаются!
Головачев и Ромберг тут же поддержали его, наседая на командира со всех сторон:
— Иван Федорович, разрешите! Риска никакого больше нет! Николай Петрович теперь с нами, так сказать, в одной лодке!
Крузенштерн переводил взгляд с одного взбудораженного офицера на другого. Последний бастион его обороны трещал по швам, но капитан (по слухам, образцовый семьянин) все еще не сдавался:
— Хорошо, допустим! — нервно огрызнулся он. — Донос он не напишет. А если эти девки больны? Вы подумали об этом⁈ Да, европейские корабли заходят сюда редко, но если экипаж подхватит здесь французскую болезнь, многие до Японии просто не доплывут! Вы представляете, каково это, лечить на корабле венерины болезни? Половина команды сгниет в тропиках! Кто за это отвечать будет? Вы, граф?
Но меня уже ничего не могло сбить с пути навстречу сексуальным радостям. |