|
— Иван Федорович, а на кой-черт у нас на борту обретается доктор Эспенберг? — невозмутимо поинтересовался я. — Наш славный немецкий лекарь пухнет от безделья и только переводит казенный спирт. Ни одного случая цинги на борту! Пусть отрабатывает прямо сейчас!
— Что вы имеете в виду, сударь?
— То самое, капитан! Устроим санитарный кордон прямо на баке. Скинем сетку, пустим девок по одной. Пусть Эспенберг лично проводит экспресс-осмотр каждой нимфы. Проверит, так сказать, корпус и обшивку на предмет скрытых дефектов. Чистых — на корабль, подозрительных — обратно в море!
Офицеры встретили идею одобрительным гулом.
— Ей-богу, дело говорит граф! — хлопнул себя по бедрам Ратманов. — Организуем адмиралтейскую приемку прямо у бушприта!
Крузенштерн посмотрел на галдящих офицеров, потом перевел взгляд на бак, где матросы с волнением следили за ходом переговоров. Поняв, что все его возражения — и политические, и медицинские — разбиты в пух и прах, капитан обреченно вздохнул и махнул рукой:
— Ладно… Черт с вами. Прогресс науки так прогресс науки… Скидывайте сетку с носа! Но чтоб Эспенберг лично, слышите, лично каждую осмотрел! Если пропустит хоть одну болезную — в карцер пойдет!
— Есть скинуть сетку! Есть доктора в карцер! — рявкнул счастливый Ратманов, да так, что заложило уши.
Офицеры с ликующим видом обернулись к матросам, и над палубой «Надежды» пронесся восторженный рев команды.
По долгожданному приказу капитана с носа корабля наконец сбросили штормовую сетку. И тут началось нечто невообразимое. Голые, лоснящиеся от кокосового масла туземки, словно заправские пираты, пошли на штурм «Надежды». Они резво карабкались по ячейкам сетки, ловко перебирали руками толстые якорные канаты и взлетали на борт одна за другой. На палубе их уже ждала взбудораженная до предела команда.
Прямо у бушприта мы развернули санитарный кордон. Бедный доктор Эспенберг, от смущения красный, как вареный рак, с немецкой педантичностью проводил экспресс-осмотр каждой прибывающей девицы. Прямо на месте, под палящим тропическим солнцем, бесцеремонно крутил их так и этак, осматривая шоколадную «обшивку» на предмет скрытых дефектов французского или английского происхождения.
Дикарки были не против, непринужденно сдвигая вбок траву на своих юбочках (ну, те, у кого они были). Матросы, вконец эротизированные от такого зрелища, выли от нетерпения, подпрыгивали на месте и поторапливали эскулапа:
— Да ладно тебе, лекарь, не корову на ярмарке выбираешь!
— Здоровая девка, вишь, как зубы скалит! Пропускай давай, немецкая твоя душа, сил уже никаких нету!
Прошедших «таможню» девиц команда была готова немедленно растаскивать по углам, но тут возникла заминка. Туземки же не собирались раздавать свои ласки за «спасибо»! Во избежание всяких недоразумений я сразу сообщил и офицерам и матросам:
— Ребята, всем иметь в виду: за красивые глаза тут не обслуживают. Дамочкам нужно дать что-то железное. Один раз — один гвоздь.
Тут, разумеется, выяснилось, что ни у матросов, ни у офицеров в карманах штанов отродясь не водилось никакого железа. Не такелаж же резать и не пушечные анкера откручивать! Короче, тропический рай оказался под угрозой срыва из-за прискорбного дефицита платежных средств. В глазах матросов заплескалась черная тоска. Кто-то потихоньку спускался в трюм, с явным желанием что-то там стибрить.
Осознав беду, (что было непросто, учитывая, что кровь уже отлила от мозга к совсем другому органу), я решил красиво, одним жестом растоптать проблему.
Щелкнув пальцами, я зычно скомандовав денщику:
— Ефимка! А ну дуй в трюм и раскупорь тот бочонок с отличными тяжелыми гвоздями, что мы прихватили еще в Англии! Тащи его на бак! Скажи Архипычу, пусть поможет!
Появление пузатого бочонка, доверху набитого вожделенной местной валютой, вызвало среди матросов такой восторг, будто я им притащил сундук с золотом с затопленных испанских галеонов. |