– На сегодня все, – сообщил Камиль.

– Что у вас?

– А ты сейчас где?

Ле‑Гуэн замялся. Это означало: у женщины. Это означало, что Ле‑Гуэн влюбился – иначе он с женщинами не спал, это не в его стиле, а следовательно…

– Жан, я тебя уже предупредил: я больше не буду у тебя свидетелем. Ни в коем случае. Ни за что!

– Я знаю, Камиль, не волнуйся. Я устою.

– Я могу на тебя положиться?

– Абсолютно.

– Здесь я за тебя всерьез опасаюсь.

– Какие у тебя новости?

Камиль посмотрел на часы.

– Его сестре понадобились деньги, она ему позвонила, он поехал к ней в отель.

– Хорошо. Дальше он уперся?

– Ничего, расколется. Теперь это только вопрос терпения. Я надеюсь, что судья…

– На сей раз его реакция была безупречной.

– Хорошо. Ну тогда лучшее, что можно сделать в данный момент, – это немного поспать.

И была ночь.

Три часа утра. Это было сильнее его, и в этот раз он не стал сопротивляться. Пять ударов, и ни одним больше. Соседи прекрасно относились к Камилю, но все‑таки доставать молоток и стучать им в три часа утра… Первый удар застал их врасплох, второй разбудил, третий озадачил, четвертый разозлил, пятый заставил в ответ постучать в стену кулаком… но шестого не последовало, все смолкло. Теперь Камиль мог повесить автопортрет Мод на гвоздь, вбитый в стену гостиной. Гвоздь держался хорошо, Камиль тоже.

Он собирался перехватить Луи на выходе, когда все разъезжались по домам, но это ему не удалось – тот успел уехать раньше. Видимо, как раз для того, чтобы уклониться от разговора. Завтра они снова увидятся. Что он скажет Луи? Камиль решил положиться на интуицию и сориентироваться уже по ситуации. Во всяком случае, он оставит себе картину, поблагодарит Луи за его щедрый жест и попытается как‑то компенсировать такой подарок. Или лучше не надо?.. Эта история с восемнадцатью тысячами евро не выходила у него из головы.

С тех пор как он стал жить один, Камиль не задергивал шторы на ночь – он любил, когда по утрам спальню заливал солнечный свет. Он прилег, Душечка вскоре запрыгнула на кровать и улеглась рядом. Но заснуть так и не удалось. Остаток ночи он провел на диване в гостиной, прямо напротив автопортрета матери.

Допрос Вассера стал, конечно, нелегким испытанием, но это было еще не все.

Нечто, зародившееся в его душе той ночью, в бывшей мастерской матери в Монфоре, а после захлестнувшее его полностью, когда он увидел в номере отеля безжизненное тело Алекс Прево, – теперь ясно предстало перед ним.

Это дело позволило ему избавиться от чувства вины за смерть Ирэн и покончить с долгами в отношениях с матерью.

Образ Алекс, маленькой некрасивой девочки, не давал ему покоя, вызывая слезы на глазах.

Ее неуверенный детский почерк, ее жалкие безделушки, вся ее история разрывали ему сердце.

При этом в глубине души он сознавал, что он такой же, как все остальные персонажи в ее жизни.

Для него она тоже лишь орудие.

И он воспользовался ею.

В течение семнадцати последующих часов Вассера трижды препровождали из камеры в кабинет для допросов. Дважды с ним беседовал Арман, затем к нему присоединился Луи. Они уточняли детали. Арман попросил назвать точные даты визитов в Тулузу.

– Двадцать лет прошло, так какая теперь разница? – прорычал Вассер.

Арман адресовал ему почти извиняющийся взгляд, словно говоря: я человек подневольный, делаю что велено.

Вассер подписывал все, что от него требовалось, признавал все, чего от него хотели.

– У вас нет ничего против меня, ровным счетом ничего, – повторял он.