На улице Пластов еще раз проверил адрес. Почтовое отделение располагалось на Шестнадцатой линии. Пройдя немного, он перешел мостовую, потом в сквере, расположенном в центре линии, сел на скамейку и развернул на коленях карту Петербурга. Долго изучал верхний левый угол карты, ту часть, где были подробно обозначены как геометрически выстроенные линии, так и незастроенные места Васильевского острова. Сейчас Пластова не интересовала геометрия мест, густо заселенных горожанами, он внимательно просматривал вольные линии пустырей, берега и особенно верхнюю часть, называемую Голодаем. Пустошь, на которой были обозначены два квадратика, адвокат тронул указательным пальцем; помедлив, твердо подчеркнул ногтем название: «Натальинская ферма». Принялся изучать теперь уже всю карту. Изучение это было дотошным, но сколько Пластов ни всматривался, найти в городской черте еще одно место, которое называлось бы так - «ферма», - ему не удалось. Вздохнув, сложил карту, спрятал в карман. Оглянулся Шестнадцатая линия, на которой находилось только что проверенное им почтовое отделение, вела прямо к Голодаю.

«Ферма»… Конечно. Он должен был понять это раньше. «Ферма», которую, по всей видимости, поручили охранять Ермилову, не имела никакого отношения к сельскому хозяйству.

21

Днем по пустынной части Голодая, носившей название Кашеваровки, шел человек. Передвигался он не торопясь, незаметно оглядывая прохожих и изредка останавливаясь. По виду человек был похож на чудака гуляющего, оказавшегося здесь случайно; зайдя в самый центр пустыря, называющегося почему-то Новым Петербургом, присел у края разлившегося болота, долго рассматривал кувшинки и лилии. Потрогал руками ряску, взболтал мутную жижу, поднес ладонь к глазам, изучая осевшие на ней зеленые крапинки. Поморщился, достал платок, щурясь на солнце, неторопливо вытер ладонь и двинулся дальше, к Голодаевскому переулку. Увидев толкающего перед собой полную сена тележку местного жителя, остановился. Подождал, пока мужичок минует обнесенное забором двухэтажное здание, кивнул:

- Любезный, сам не отсюда?

Мужичок, придерживая ручку грудью, поправил сено.

- А что? Отсюда.

Пластов - а это был он, - сделав вид, что небрежно осматривает окрестности, процедил:

- Хорошо, хорошо… Понимаешь, хотел я тут дачку на лето присмотреть. Не поможешь?

Островитянин от удивления опустил ручку тележки на землю.

- Дачку? Ну, барин…

- А что?

- Да тут дач-то отродясь никто не снимал… Какие тут дачи-то? - Сплюнул: Пакость одна, болота, гниль.

- Ну-у, это ты зря. Вот, например, чем не дача?

Мужик оглянулся:

- Которая? Натальинская-то ферма? Так в ней никто не живет.

- Ну и что, что не живет. Забыл, как ты ее назвал? Натальинская?

- Натальинская ферма, как еще.

- Ну да, ферма, значит. Она давно здесь, эта ферма?

- Всегда тут была.

- Почему ж так называют ферма?

- Кто знает. Мужик взялся за ручку. - Зовут и зовут.

- Не живут, говоришь, на ней?

- Кто ж здесь жить-то будет?

- И давно?

- Не живут-то? Почитай, сколько помню, годов шесть. А то все семь.

- Понятно. Не скажешь, раньше на ней кто жил?

- Раньше она чухонской была, чухонцы с фабрики жили. Да потом ушли, воздух плохой, испарения тут.

- И что, теперь никто эту ферму не сторожит?

- Сторожит? - Мужик почесал в затылке, снова отпустил тележку. - Да ты, барин, никак про сторожа спрашиваешь?

- Про какого сторожа?

- Подожди… - Мужик повернулся к дому. - Ну да. Недели две назад чудак какой-то сидел тут на завалинке.