|
– Какой огромный… – пробормотала я почти благоговейно. – Альт-акселерат… Было в его теле нечто освобожденное, устремленное вдаль, я бы даже сказала – улетное. Возможно, из-за отсутствия смычка, – ибо любая трость, занесенная над чем бы то ни было, все-гда становится палкой надсмотрщика… * * * Вскоре моя сестра покинула Россию. Она уезжала в Израиль через Польшу, поездом, за-хватив с собой только скрипку и небольшой саквояж. Ее сын, мой единственный племянник Бо-ря, должен был приехать позже, когда она там «встанет на ноги». Хотя, на мой взгляд, Боря – даже когда был маленьким – стоял на ногах гораздо уверенней своей мамы. Его всегда отличал вдумчивый и несколько иронический взгляд на окружающих. Однажды (ему было года четыре) моя сестра обмолвилась, что я сижу в доме творчества. – Что это – дом творчества? – спросил мальчик. Моей сестре некогда было вдаваться в эту совершенно неинтересную тему, и она сказала: – Ну… это такое место, где писатели творят. – Что творят? – насторожился Боря. – Что хотят, то и творят, – легко ответила его торопливая и занятая мама. – Что хотят – творят?! – потрясенно переспросил Боря. – Они там на ковер какают?! Очевидно, подобное действие в Борином воображении было проявлением высочайшей ду-ховной свободы. Когда он вырос, его замечательно устойчивый характер явил еще одну привлекательную черту – невозмутимость и доброжелательное приятие всех сумасбродств близких. Словом, Вера уехала и стала слать из Израиля восторженные письма. «Какое это счастье, – писала она, – жить в своей стране и чувствовать себя равной со всеми…» У нас еще оставалось немного денег – заплатить в ЖЭК за ремонт квартиры, которую мы оставляли государству. Иначе нам не давали справку – заветную индульгенцию, без которой в те годы евреев не отпускали босых по миру. На вывоз альта – нашей главной надежды и достояния – тоже требовались разные документы; его, как заключенного, щелкали и в фас и в профиль, к нему прилагалась официальная бумага, мнение компетентной комиссии Министерства культуры. Помнится, в очередях Министерства я с трепетом ожидала отказа на вывоз такого высокоценного инструмента. Однако советские чиновники довольно легко и равнодушно выпустили эту птицу на волю… Моя милосердная память, которая всегда в тяжелые минуты закрывает мне глаза теплой ладонью, во время всей таможенной процедуры в «Шереметьево» приоткрыла щелку лишь на те несколько минут, когда таможенники в лупу дотошно осматривали альт и фотографии с него. Когда же они приступили к личному досмотру нашего тринадцатилетнего сына и он, беспомощ-но и испуганно глядя на меня, вдруг поднял вверх худые длинные руки, моя жалостливая память снова плотно закрыла мне глаза обеими ладонями… Впрочем, это уже другая тема. * * * …Когда мы приехали в Израиль, выяснилось, что умные и дальновидные евреи понавезли в эту небольшую страну огромное количество самых разнообразных музыкальных инструмен-тов. Не стану пересказывать анекдотов о новых репатриантах на эту тему, сочиненных местными уроженцами. Моя неунывающая сестра заявила, что сейчас не время заниматься торговлей, ничего с этим дурацким альтом не случится, если на нем немного поиграет один ее знакомый студент, с которым как раз они затеяли играть дуэтом. Потому что инструменты мастерят для того, чтоб на них играли, а не что-нибудь… Глядишь, поиграет-поиграет да и купит! Против этого аргумента мне нечего было возразить, хотя я сомневалась, что у студента родом из города Чернигова хва-тит средств приручить нашу гордую птицу. Так альт впервые покинул наш первый временный дом в этой стране. |
