— Ее тоже похитили вместе со мной. Она сама спаслась,— быстро пояснила Луара. А Ки-шон внезапно опустилась на колени перед спрыгнувшим с лошади киммерийцем.

Конан снял с крупа лошади тело Хорга и положил его на землю. Луара увидела брата…

* * *

Здесь Хорга и похоронили. Своим изрядно затупившимся за эту ночь мечом Конан вырубил могилу в неподатливой степной земле. Луара почти не плакала — прошедшая ночь уже иссушила ее глаза, слез больше не осталось.

— Нам надо ехать. До рассвета мы должны уйти отсюда как можно дальше,— сказал Конан, вернувшись от лошадей к сидящей рядом со свежей могилой Луаре. К киммерийцу подошла Ки-шон, провела ладонью вокруг кровоточащей ссадины на его животе, потом показала своему господину испачканную в крови маленькую кисть.

— Хочешь сказать, что я должен заняться этими царапинами? Ну, потом как-нибудь. Сейчас надо убираться от сюда.

— Конан! — позвала Луара. Она выглядела довольно смешно, кутаясь, как в халат, в слишком просторную для нее мужскую одежду, которую Конан снял с убитого кочевника.— Я отправляюсь в Гиль-Дорад. С тобой или одна. Это решено. Не отговаривай.

Конан помолчал, потом указал пальцем на могилу Хорга: А как же отец? Кто скажет ему об этом?

— Отца убьет весть о смерти Хорга. Пускай надеется и живет. А я… Я не могу возвратиться… Никак.

— Вместо одного ребенка твой отец потеряет двоих.

— Он все равно потеряет меня, если я вернусь. Без Хорга… Я не смогу жить там. Я уйду. Так что лучше вообще не возвращаться… Хватит, Конан… Я решила… Если ты в Гиль-Дорад, то нам по пути.

Конан пожал плечами. Да, переубедить женщину тяжелее, чем одолеть сотню воинов. К тому же нет времени на бесполезные разговоры.

Киммериец подошел к Ки-шон и попытался подобрать из множества известных ему языков знакомый кхитаянке. Ничего не выходило, а кхитаянского Конан не знал. Тогда северянин перешел на язык жестов. Показывая руками в разные стороны и на разные предметы, варвар попытался объяснить кхитаянке, что у них теперь разные дороги. И, похоже, кхитаянка поняла его, поскольку отрицательно замотала головой, положила ладонь на сердце, а потом вытянула руку в сторону варвара. Впрочем, одного ее взгляда было достаточно.

— Она показывает, что ее сердце принадлежит тебе и, значит, она пойдет за тобой куда угодно,— пояснила Луара.

— О Кром! — схватился за голову Конан. Две женщины в столь опасном путешествии — это уж чересчур.

Глава десятая

Беглецов догнали на рассвете, когда степь уже немного прогрелась под лучами солнца. Маг и работорговец, совсем окоченевшие в предутренние часы, заснули, разморенные, прямо на спинах лошадей, неторопливо бредущих в им одним только ведомом направлении.

Разбудил путников громкий оклик: — Омигус, старый пень! Я так и думал, что ты удрал!.. Кто это с тобой?

Чародей разлепил глаза и, признав варвара, сразу даже не понял, радоваться ему или нет. Очнулся ото сна и торговец живым товаром; оглядевшись по сторонам, он — о ужас! — узнал в двух женщинах, скакавших рядом с воином-великаном, своих бывших пленниц.

Как плохо закрепленный тюк, он сполз по лошадиному боку и без чувств свалился на землю.

* * *

Золото, вырученное от продажи девушек степным дикарям, покоилось на разложенном на земле поясе, снятом с брюха толстяка. Вернее, он сам снял этот пояс, надеясь за золото купить себе жизнь. Омигус безрадостно наблюдал, как на золоте играют солнечные блики. Теперь в любом случае это богатство ему не достанется.