У толстяка-работорговца зуб на зуб не попадал, тряслись руки, его била нервная дрожь. Он понимал, что лишился не только золота: вряд ли что-нибудь может спасти ему жизнь. Особенно страшно было смотреть в глаза кхитаянке: в них он ясно видел, что и на быструю смерть ему рассчитывать не приходится.

— Мне не нужно это золото,— сказала Луара, сопроводив свои слова красноречивым жестом.— Пускай его берет себе Ки-шон. (Они уже выяснили, как зовут кхитаянку.)

Но кхитаянка с негодованием отвергла ее предложение, отпихнув пояс носком сапога.

Некоторое время все молча глядели на валяющееся у них под ногами целое состояние.

— Это грязное золото, и от него надо избавиться,— прервала наконец молчание сестра Хорга.

Омигус чуть ожил: появилась надежда, что золото будет поделено только между ним и Конаном.

— Я даже знаю как,— сказал киммериец. Мы закопаем его вместе с трупом этого ублюдка.

— Правильно,— согласилась Луара.— Но убить его, пусть даже подвергнув мучительной смерти,– это слишком ничтожное наказание для такого мерзавца. Я бы хотела, чтобы он на своей шкуре испытал то, чему подвергал бедных пленниц… Предлагаю взять его с собой как раба.

— А ведь верно! — обрадовался Конан.— Убить его никогда не поздно. К тому же нам не придется самим чистить лошадей, собирать хворост и делать другую грязную работу. Такое наказание покажется ему почище мгновенной смерти. Уж мы постараемся. А золото закопаем поглубже. Оно действительно грязное, да и места тут пустынные — покупать нечего и не у кого…

(Пройдет немного времени, и киммериец пожалеет о своем скоропалительном решении.)

Что же касается Омигуса, то магу впору было разрыдаться: даже если он приметит место, где расточительный северянин зароет это сказочное богатство, и даже если потом маг выкопает его, то ему придется еще раз, теперь уже в одиночку, пересечь опасные степи. Не тащиться же с этими сумасшедшими на поиски идиотской страны, рая для идиотов,— иными словами, к дьяволу в пасть!

— Э… Конан,— сделал робкую попытку спасти положение маг,— если вам все равно золото не нужно и вы хотите его просто похоронить, то, вероятно, лучше будет, если…

— Ну уж нет, старый плут,— рассмеялся варвар, сообразив, куда клонит хитрый чародей.— Оно либо принадлежит девушкам, либо не принадлежит никому. И довольно об этом!

И тут цирковой маг сделал то, в чем раскается очень, очень скоро, но тогда — увы! — уже ничего нельзя будет исправить.

От охватившей ли его беспредельной тоски, от разочарования ли, а может, от того, что уж какой день ни капли вина не попадало в нутро бедного мага (и это не позволяло Омигусу правильно оценивать ситуацию), или же от всего вкупе, но чародей вдруг собрался с силами, набрал полную грудь воздуха и выпалил:

— Тогда я еду с вами! Надоело мне кривляться перед всякой бестолочью и мотаться в кибитке по городам. В Гиль-Дорад, говорят, можно до конца дней своих прожить тихо и безбедно. Вот этого-то мне и хочется!

* * *

Выехав за ворота Шагравара, человек в черном остановился, смежил веки и некоторое время пребывал в сосредоточенной неподвижности. Но тщетно: даже особый способ концентрации духа, которому он научился несколько лет назад, не помог ему внутренним взором увидеть, в каком направлении двинулся Конан.

Тогда он открыл глаза и обозрел горизонт.

Взгляд его наткнулся на черное облако дыма, стелющееся далеко над степью. Минуты две человек смотрел в ту сторону, недоумевая, что это значит, потом вдруг тихо рассмеялся. Чтобы отыскать Конана, совсем необязательно иметь внутреннее зрение: нескладный варвар оставляет за собой столь явственные следы, что и простым зрением их видно за тысячу лиг.