|
Однако то, что какое-то время удавалось островной Англии - <рул энд дивайд> (властвуй, разделяя), - не могло удасться Белграду, стиснутому Италией, не скрывающей своих надежд на распад <конгломерата наций, населяющих так называемую Юго-Славию>, <Австрией, которая была, есть и будет частью германской государственности>, Венгрией, подчеркивающей свои претензии к части югославской территории, и Грецией, за которой угадывались английские интересы. Александр метался между двумя диктаторами, схватившимися из-за Австрии; он надеялся, что свара между Муссолини, который был против аншлюса, и фюрером, который аншлюс провозгласил, позволит ему оставаться лидером Юго-Восточной Европы, сохраняя традиционную дружбу с Францией. Александр дал понять Гитлеру, что не будет возражать против аншлюса Австрии, считая, что этим своим шагом он превратит Берлин в союзника против Италии. Однако встреча двух диктаторов в Милане, их умиротворенные улыбки, щедро розданные корреспондентам, присутствовавшим на <исторической встрече>, коммюнике, подписанное ими, напомнило всем, и Александру в том числе, что идеологическая общность диктатур значительно сильнее их межгосударственных разногласий. Все те семнадцать лет, которые прошли после русской революции, Александр шел за тенденцией, рожденной в Париже и Лондоне, - непризнание очевидного. Признать очевидное - союз Гитлера и Муссолини - было Александру легче, и он отправился в Париж, чтобы объявить миру о присоединении к доктрине Барту - доктрине утверждения и легализации очевидного исторического факта: вне и без <непризнанной> России мир на Европейском континенте отныне невозможен. Создание такого рода пакта мешало, очевидно, Гитлеру проводить в жизнь свою политику <национальной> атаки на Европу. Он пришел к власти на гребне голода и разрухи, вызванных последствиями Версальского договора; он сказал немцам: <Восстаньте из пепла! Вы нация великих, за вами будущее!> Национальное тщеславие - лишь первый этап в восхождении диктатора <вверх по лестнице, ведущей вниз>. Борьба за <национальное достоинство> дала Гитлеру определенное количество сторонников в народе, однако большинство немцев ждало от фюрера жизненных благ - колбасы и масла. На одном лишь <национальном энтузиазме> долго продержаться нельзя, ибо поползут разговоры о том, что <раньше было лучше>, и мессианская идея третьего рейха окажется уничтоженной в зародыше отсутствием в лавках должного количества сосисок и маргарина. Выход национальной идее может быть найден лишь в сражении с окружением: <я> должен подчинить <его>. Но если Европа 34-го года была конгломератом национальных образований, занятых мелкими интригами большого национального чванства, то 35-й год, победи доктрина Барту, оказался бы годом Объединенной Европы, противостоящей не социальным идеям Москвы, а расовой устремленности гитлеризма, открыто провозгласившего примат германской расы. |
