|
Глядя на нее, Везич вдруг испытал давно забытое чувство покоя. Он понял сейчас, что покоя у него не было даже дома, возле матери, потому что он и там продолжал думать о деле; и возле Драгицы, которая не могла понять его, хотя и очень старалась быть ему нужной. Он все время был во власти своего дела, своих раздумий, сомнений и тревог, но, как всякий честолюбивый и одаренный от природы человек, придавал особое значение своей роли в жизни страны, которой он служил, отвечая за ее безопасность. Во всех его размышлениях <я> было первичным, и он многократно проверял и перепроверял поступки этого своего <я>, и поэтому постоянное ощущение тревоги жило в нем чем дальше, тем больше. А сейчас, глядя на эту женщину, он вдруг ощутил покой, потому что думал не о себе и не о деле, а о том, как было бы хорошо сидеть с ней, этой бронзоволосой женщиной, вечером в тихом доме, и чтобы за окном лил осенний дождь, а в печке потрескивали дрова, и чтобы пел сверчок, и свет лампы чтобы был мягкий, и в этом свете чтобы улыбались ее круглые голубые глаза. - Знаете что, - сказал Везич, - я собираюсь пойти на вас штурмом. Общаясь много лет с иностранцами, беседуя с представителями германских фирм на конспиративных квартирах, наблюдая за двойниками, Везич научился располагать к себе людей; точнее говоря, он не ломал свое естество осторожностью, подстраховкой, перепроверкой, считая, что иностранца, приведенного к нему на беседу, должны в мелочах изучить его сотрудники, оставив для него, Везича, самое главное и трудное - налаживание устойчивого, рассчитанного на многие годы контакта. Женщина, видимо, что-то увидела в его лице, что заставило ее перестать улыбаться. - Плохо вам? - спросила она просто и грустно. - Очень плохо, да? <Не надо, - жалея самого себя какой-то особой, незнакомой доселе жалостью, потухнув вдруг, подумал Везич. - Ничего мне не надо. Поздно. Все пропущено, и незачем тешить себя иллюзиями>. - А вам хорошо? - Мне? О, мне замечательно. - Она почувствовала перемену в настроении своего соседа, доела пирожное, оставила на мраморном столике три монеты и закурила. - Ну, что ж вы не штурмуете? Я жду. - Армия разбежалась, - ответил Везич, - а командиры голодны. Так что можете чувствовать себя вольным городом. Когда женщина ушла, ему захотелось подняться, бросить свою <турскую кафу> и побежать за ней, но снова кто-то второй, рассудочный, сидевший в нем и управлявший его поступками, сдержал его, и он вернулся в кабинет поникший и зло отчитал секретаря за то, что тот не удосужился проветрить помещение во время его отсутствия. Назавтра он ждал часа, когда начнется обеденный перерыв, и больше всего боялся, что та женщина зашла в посластичарницу так же случайно, как и он, а увидев ее за тем же столиком, вдруг рассмеялся, подошел к ней и сказал: - Я чертовски скучал. |
