«Вот кто свято чтит условности и приличия! — сказал себе Ньюмен, глядя на нее. — Она живет в мире непреложных правил. Но чувствует себя в нем как дома! Он кажется ей раем. Она расхаживает по нему, словно по цветущему парку, по райским кущам. И если видит надпись: „Похвально“ или „Недостойно“, замирает от восторга, словно вдруг услышала пение соловья или вдохнула аромат розы».

На мадам де Беллегард была маленькая шапочка из черного бархата с лентами, завязанными под подбородком, плечи окутывала старинная черная кашмирская шаль.

— Вы американец? — проговорила она. — Мне доводилось видеть американцев.

— Что ж, они и в Париже встречаются, — шутливо ответил Ньюмен.

— Вот как? — переспросила мадам де Беллегард. — Я имела в виду, что видела их в Англии или где-то еще, не здесь. Пожалуй, это было в Пиренеях много лет назад. Я слышала, ваши дамы очень хороши собой. Одна из них — особа, которую я знала, — была весьма недурна, чудесный цвет лица! Она вручила мне рекомендательное письмо — не помню уж от кого — и приложила к нему собственную эпистолу. Потом я ее записку долго хранила, на редкость была странная. Некоторые выражения я даже выучила наизусть. Правда, теперь уже забыла, это было давным-давно. С тех пор я больше американцев не видела. Кажется, с ними встречалась моя невестка, она у нас сорвиголова — ужасная непоседа, всюду бродит, встречается с кем попало.

При этих словах к ним, шурша юбками, подошла молодая маркиза, сильно затянутая, хотя талия у нее и без того была очень стройная; она с рассеянной озабоченностью оглядывала лиф своего платья, явно надетого для бала. Странным образом она одновременно казалась и красавицей, и дурнушкой: глаза у нее были выпуклые, а губы чересчур красные. Глядя на нее, Ньюмен вспомнил мадемуазель Ниош — наверно, его юная приятельница, жаждущая преуспеть и встречающая на пути столько препятствий, хотела бы походить на эту даму. За молодой маркизой на некотором расстоянии следовал Валентин, слегка подпрыгивая, чтобы не наступить на тянувшийся за ней длинный шлейф.

— Вам следовало побольше обнажить плечи сзади, — заметил граф с чрезвычайной серьезностью. — А так с тем же успехом можно было надеть стоячий воротник.

Молодая женщина повернулась спиной к зеркалу, висевшему над камином, и посмотрелась в него, желая проверить утверждение Валентина. В зеркале, отразившем значительную часть ее фигуры, она увидела лишь ничем не прикрытую наготу. Тем не менее молодая маркиза завела руку за спину и потянула платье от талии вниз.

— Вот так? — спросила она.

— Так уже чуточку лучше, — тем же серьезным тоном ответил Валентин. — Но хочется гораздо большего.

— Я никогда не дохожу до крайностей, — сказала молодая маркиза и, повернувшись к мадам де Беллегард, спросила: — Как вы меня только что назвали, мадам?

— Я сказала, что вы — сорвиголова, — ответила старая маркиза. — Но могла бы назвать вас еще и не так.

— Сорвиголова? Какое мерзкое слово! Что оно означает?

— Умница из умниц, — осмелился вставить Ньюмен, хотя разговор шел по-французски.

— Комплимент милый, а перевод никуда не годится, — заявила молодая женщина. Она с минуту смотрела на него, потом спросила: — А вы танцуете?

— Увы, не знаю ни одного па.