Она показала, чтобы он и себе налил.

    Дальше Лантхильда благочиние нарушила. Видать, ого насмотрелась. С рюмкой в руках встала из-за стола. Прошлась по гостиной. Явно подражала кому-то, потому что манеры у нее вдруг стали американские. Еще не хватало, чтобы ноги на стол класть начала.

    Подошла к портрету деда. Подбоченилась. Поигрывая рюмкой, начала разглядывать. Потом вдруг почесалась.

    Сигизмунд потешался, глядя на нее.

    -  Атта аттинс, - задумчиво молвила девка. Капнула коньяком на пианино под дедовым портретом.

    -  Ну, ты полировку-то портишь, - встрепенулся Сигизмунд.

    Девка повернулась к нему и строго указала на портрет.

    -  Надо.

    -  Что надо-то?

    -  Надо. Атта аттинс.

    Так. Теперь в доме вводится культ поклонения предкам. Так сказать, перманентная родительская суббота. Еще не хватало перед портретом девкиного аттилы поклоны бить. Или плясать. С копьем и в юбке из листьев.

    -  Слышь, Лантхильд. Ты ведь не заставишь меня… - Сигизмунд собрался с мыслями. - Твоему батьке поклоны бить… а?

    Девка посмотрела на Сигизмунда, по-птичьи дернув головой. И направилась к нему, целеустремленно, как робот-трансформер. Устремила на него палец.

    -  У нааст ут проблеем, - высказалась она, в точности копируя монотонную интонацию синхронного перевода.

    Боже! Откуда она этого набралась? Нет чтобы что-нибудь приличное выучить. Полезное. Жизненное.

    -  Да нет у нас проблем, - сказал Сигизмунд. - Сядь, Лантхильд. И насладись беспроблемьем. Расскажи мне что-нибудь интересное.

    Усадить Лантхильду было трудно - разошлась, разгулялась. Расхаживала взад-вперед с рюмочкой, то и дело прикладываясь, и разглагольствовала. Употреблялись уже знакомые слова «гайтс», «двало Наталья», «милокс», «годиск-квино», «тиви», «квино» как таковая. Значительно больше было незнакомых слов. В принципе, Сигизмунд догадывался, что девка осуждает его образ жизни. Выпила и решила поговорить начистоту.

    Помаргивала разноцветными огнями елка. Торжественно мерцала матовая бутылка с золотой этикеткой. Золотом Нибелунгов глядела стопочка с каплей коньяка на дне.

    Лантхильда с распущенными волосами, разрумянившаяся, стояла спиной к Сигизмунду, глядя на дедову фотографию. И говорила, говорила…

    За окном трещало и взрывалось - там баловались пиротехникой. Откушали, послушали разные глупости по ого, «Песни о главном-2» - и выбежали утрамбовать в желудке трапезу.

    Сигизмунду было странно. Вот сидит он под новогодней елкой, употребляет «Реми Мартен», который берег для доброго вечера с хорошим другом. Сидит наедине с человеком, которого избрал для распития заветной бутылки.

    Сигизмунду хотелось бы все это высказать, объяснить. И о елке, и о коньяке, и о добром, единственном вечере. Но начнет он говорить - и будет Лантхильде его речь казаться чужой и непонятной. Только и поймет, что о чем-то важном ей говорят. А о чем…

    -  Лантхильд! - прервал девку Сигизмунд.

    Она обернулась. По правой щеке гуляют разноцветные огни.

    -  Еще?

    Она поняла. Кивнула. Сигизмунд наполнил рюмочки.

    -  Драастис, - сказала Лантхильда, видимо, желая сказать «мерси».

    -  Нии «драастис», - поправил Сигизмунд.