Изменить размер шрифта - +

— А грелку можно?

— На все тело? — кокетливо спросила докторша.

Дима критически осмотрел ее и решил, что если она намекает на себя, то может отдыхать. От таких грелок угадайте где могут быть мозоли. Да и вообще — сил нет. Спать, спать… Как в детстве. Чтобы мама переворачивала подушку на холодную сторону и гладила по голове.

Но мамы не было. Вообще никого не было. Вот он, пресловутый стакан воды, который некому подать! Сползай с койки и ухаживай за собой сам.

Он позвонил на работу и сиплым шепотом пожаловался Леночке на голод, холод и отсутствие женской ласки, которое так тяжело сказывается на жизненном укладе. Лена высказала намерение навестить больного начальника немедленно. Подобная боеготовность Диме не слишком понравилась, но деваться было некуда, сам напросился. Дабы не провоцировать девушку последовать лечебным намерениям докторши, он влез в спортивный костюм, заправил кровать и улегся на диван, укрывшись пледом.

Леночка появилась через час, таща огромные сумки с продуктами. Видимо, она сочла ситуацию выгодной для себя и тут же приступила к приготовлению «потрясающего обеда». Дима лежал с закрытыми глазами, изображая самого больного в мире Карлсона и принюхиваясь к головокружительным кухонным запахам.

Когда прибыл поднос, на котором исходили паром тарелка с рыбной солянкой и таинственный глиняный горшочек, Дима подумал, что человек слаб, и, может быть, стоит поддаться? Но солянка оказалась переперченной, а печенка в горшочке — слишком жесткой, так что нравственность восторжествовала.

Леночка порывалась заботиться о нем и дальше, но Дима дал ей «одно ма-аленькое, но оч-чень ответственное поручение»: вручив ей ключи от машины, попросил отправить кого-нибудь за ней на Гражданку. Секретарша подмигнула, словно этот визит и приготовленный ею обед внесли в их отношения нечто тайно-интимное, и исчезла.

Дима пополоскал горло, заглотил горсть таблеток и снова заполз под одеяло. Комната плыла, но теперь это было даже приятно. Отхлебывая из кружки липовый чай, он думал, что на самом деле все не так уж и плохо.

Если бы только еще не морока с этими убийствами. Вот так живешь-живешь, а потом раз — и случается что-нибудь эдакое, и вся твоя жизнь начинает крутиться вокруг одного-единственного события, как будто больше ничего в мире не существует.

Пусть мадам Гончарова делает с Олегом, что ей только вздумается. На фиг! Раз менты готовы переключиться на нее — флаг им в руки. Если смогут, конечно. Это уже второй круг заканчивается. Сначала он помогал Стоцкому, потом раздумал. Потом опять стал рыться в этой навозной куче, чтобы себя защитить. А теперь можно умыть руки и прекратить топтаться под ногами у больших дяденек. Обойдутся как-нибудь без супермена Сиверцева.

Произнося мысленно этот монолог, Дима действительно больше всего на свете хотел бы наплевать и забыть. Но прекрасно понимал, что ни наплевать, ни забыть не удастся. Потому что все это касалось его лично. Все они: Сергей, Генка, Олег, он сам — были как деревья, посаженные слишком близко друг к другу. Нельзя выкорчевать одно, чтобы не повредить корни другого. Нельзя сделать вид, что ничего не было: их предательства, смерти Светланы, стольких лет горькой памяти…

А была ведь еще и Ольга, немного странная, необычная…

Все эти годы Дима старался не анализировать свои отношения с женщинами. «К чему делать сложным то, что проще простого? Ты — моя женщина, я — твой мужчина. Если надо причину — то это причина». Так, кажется, пел «Наутилус» сто лет назад? Встретились, понравились друг другу, а когда искра начала гаснуть — расстались.

Но теперь все было по-другому. Он без конца возвращался мыслями к Ольге, пытаясь понять суть своего к ней отношения. Принять все как есть не удавалось. Но чем больше Дима размышлял, тем меньше понимал.

Быстрый переход