Через некоторое время он входил, отряхивал с себя снег и принимал чашку кофе, которую она ему предлагала.

Затем Гейб садился за мольберт, а Лора занимала свое место у окна.

Иногда они разговаривали. Иногда нет.

Однако в этом четком расписании она чувствовала какую-то спешку, которую не понимала. Хотя он мог работать часами, а его движения были контролируемы и размеренны, все же, казалось, он очень торопился, и портрет создавался быстрее, чем она могла себе представить. Она принимала форму на холсте… или, скорее, принимала форму женщина, которую он видел, когда смотрел на нее. Лора не понимала, почему он предпочел изобразить ее какой-то потусторонней. Очень таинственной. Она же была совершенно земной женщиной, ожидающей своего ребенка.

Но она научилась не возражать, потому что Гейб просто не слушал ее.

Помимо портрета он делал еще и наброски, как в полный рост, так и одного лица. Она считала, что он имеет на это право, особенно если считать это платой за крышу над головой. Некоторые из этих набросков вызывали в ней чувство неловкости, например, тот, который был сделан, когда она однажды вечером спала на диване. Она выглядела такой… беззащитной.

И она почувствовала себя беззащитной, поняв, что он смотрел на нее и рисовал ее, когда она об этом не знала.

Нет, она его не боялась. Лора нерешительно тыкала ложкой в смесь из порошкового молока, воды и шоколада. Он был к ней добрее, чем она имела право ожидать. Возможно, Гейб был немногословным и грубоватым, но он был добрейшим человеком из всех, кого она когда-либо знала.

Лора допускала, что он увлечен ею. Мужчин часто привлекало ее лицо. Но, так или иначе, он относился к ней с уважением и заботой, к которым она не привыкла.

Пожав плечами, она налила напиток в кружку. Сейчас некогда думать о том, какие чувства к ней испытывает Гейб. Разобраться бы в себе. Представив себе горячий жирный шоколад, Лора опустошила содержимое кружки. Она состроила гримасу, вздохнула и снова взяла кружку. Через несколько дней она уже будет на пути к Денверу!

Вдруг ее пронзила внезапная боль, и она схватилась за косяк, чтобы не упасть, борясь с инстинктивным желанием позвать Гейба. Ничего, сказала она себе, когда боль начала утихать.

Двигаясь очень осторожно, она вышла в гостиную. Гейб закончил колоть дрова. В тишине она услышала какой-то звук. Мотор? Ее внезапно охватила паника, но она быстро подавила ее. Они не найдут eel Смешно даже думать об этом. Но тем не менее она быстро и бесшумно подошла к окну.

Снегоход! Сверкающий, похожий на игрушку. Его вид должен бы приятно удивить ее, если бы в нем она не увидела полицейского в форменной одежде штата. Приготовившись к серьезному разговору, если таковой последует, Лора подошла к двери и открыла ее.

От усердной работы Гейб покрылся теплой здоровой испариной. Ему нравилось работать на воздухе, он бодрил его и позволял держать ритм работы. Однако все это не отвлекало его от мыслей о Лоре.

Но это помогало ему правильно оценивать ситуацию в перспективе.

Ей нужна помощь. И он ей поможет.

Некоторые его знакомые будут более чем удивлены его решением. Это не значит, что они считали его бесчувственным. Доказательством его чувствительности были его картины, в которых было все: и чувства, и страсть, и сострадание. Просто никто из них не считал его способным к безусловному великодушию.

Именно таким качеством обладал Майкл.

Гейб всегда был погружен в себя или, вернее, в свое искусство, призванное описывать жизнь со всеми ее радостями и печалями. А Майкл просто воспринимал жизнь во всей ее полноте. Теперь его нет. Гейб занес топор, выпуская сквозь зубы свистящее дыхание и клубы пара.

Уход Майкла оставил такую глубокую пропасть, что Гейб не был уверен, будет ли она когда-либо заполнена.

Занеся топор, он услышал звук мотора. Прервав работу, он бросил топор так, что лезвие застряло в дереве, из которого во все стороны полетели щепки.