– Что вам надо? – крикнула она, но горло пересохло, и вопрос прозвучал скорее жалобно, чем грозно.

Ответа не было. Тресси сделала еще пару шагов, загребая пыль неуклюжими башмаками. Ветер донес до нее запах конского пота и чего-то еще, она не сразу поняла – чего именно. Потом сообразила – та же едкая солоноватая вонь стояла в доме, покуда Тресси не вынесла во двор и не сожгла окровавленную постель, на которой умерла в родах мама.

Еще шажок – и Тресси, обогнув угол хижины, наконец увидела всадника. Он обмяк в седле, привалившись к шее коня, и не подавал признаков жизни. Тресси замерла. Это от чужака пахло кровью. Кровью и смертью. Страх безжалостным кулаком стиснул сердце девушки. Она, как рыба, хватала ртом воздух, борясь с приступом тошноты. Раздавленная горем, безмерно одинокая, Тресси все же боялась смерти. И чужой, и своей собственной. Безмерная усталость нахлынула на нее, и она, разом ослабев, привалилась к стене хижины, сложенной из дерна.

Слова молитвы, той, что так и не помогла Тресси над могилой матери, теперь сами собой пришли ей на уста. Она всего лишь молила о помощи, мало надеясь на то, что там, наверху, услышат ее слова. Она всего лишь просила дать ей сил выдержать новое испытание. Господь свидетель, их и так слишком много выпало на долю той, кому едва сравнялось семнадцать!

Сделав еще один судорожный вдох, Тресси пошире расставила ноги и навела тяжелое ружье в спину всадника.

– Не двигайся! – крикнула она и сама удивилась тому, как твердо прозвучал ее голос.

– Я и рад бы, да не могу, – едва слышно отозвался чужак. В его голосе, сиплом от усталости, все же явственно ощущалась решимость. – Ты бы помогла мне, а? Чертовски неохота падать, а я, похоже, вот-вот грохнусь.

Облегченно вздохнув, Тресси прислонила ружье к стене хижины. Бояться нечего – этот человек сейчас слаб, как новорожденный котенок. Хотя саму Тресси никак нельзя было назвать слабой, незнакомец, соскользнув с седла в ее объятия, едва не свалил ее с ног. Вначале девушка вообще сомневалась, что им удастся добраться до хижины. Ей то и дело приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, а от чужака вообще проку было мало. Ноги он, конечно, кое-как переставлял, но на самом деле Тресси почти тащила его на себе. При каждом шаге он глухо стонал. Голова Тресси оказалась у него под мышкой, и девушка задыхалась от едкого запаха пота. Похоже, этот парень не мылся целую вечность.

Кровать с сенником в дальнем углу хижины оказалась вдруг немыслимо далеко от порога. Измерив расстояние взглядом, Тресси чуть не взвыла от отчаяния, но все же кое-как добралась. Она свалила на сенник обмякшее тело чужака и, не обращая внимания на его жалобный стон, сама почти рухнула в кресло-качалку, стоявшее между кроватью и очагом. Это было мамино кресло – единственная вещь, которую им удалось прихватить с собой, когда они покидали Миссури. Сидя в этом кресле, Тресси словно погружалась в любящие объятия той, что уже никогда не обнимет ее наяву.

Запах готовящейся еды привлек ее внимание, и лишь сейчас она вспомнила, что еще утром поставила котелок с похлебкой на огонь – как раз перед тем, как у мамы начались схватки. Потом Тресси уже не могла отойти от нее. С тех пор у нее во рту не было ни крошки. Едва волоча ноги, девушка добралась до очага и налила себе из котелка полную миску. Затем она села прямо на пол и принялась с наслаждением глотать жидкое варево с редкими кусочками картошки, капусты и тыквы.

– А можно и мне хлебнуть? – донесся из угла едва слышный голос.

Тресси вновь наполнила миску и протянула чужаку. Тот кое-как сумел приподнять голову и взял миску одной рукой. Но поднести ее ко рту у него уже не хватало сил. Тогда он ниже нагнул голову и попытался лакать по-собачьи. Тресси встала на колени и дрожащими руками поднесла миску к самым губам незнакомца, чтобы он мог пить как следует.