Но госпожа Пелу была в возвышенном настроении и величественно взмахнула руками:

– Да о чём ты? В тот момент я думала лишь о воссоединении семьи. – Она изменила тон, сощурила глаза и поджала губы. – Впрочем, я не очень представляю себе, чтобы эта малышка могла впасть в экстаз и стонать от восторга. Двадцать лет, хилые ключицы – ба, в этом возрасте делают лишь первые шаги. И потом, между нами говоря, я считаю её мамашу фригидной.

– Твоя вера в наследственность вводит тебя в заблуждение.

Шарлотта Пелу простодушно раскрыла огромные глаза, где невозможно было прочесть ровным счётом ничего.

– А вот и нет! А вот и нет! Наследственность, наследственность! В это я очень верю. Ну, скажем, мой сын – ведь как у него развито воображение!.. Неужели ты этого не замечала?

– Должно быть, я забыла, – извинилась Леа.

– Так вот, я верю в будущее моего сына. Он будет любить свой дом, как я его люблю, он сумеет позаботиться о своём состоянии, он будет любить своих детей, как я любила его…

– Не нагоняй на меня тоску, – взмолилась Леа. – Кстати, как они устроились, наши молодые?

– Дома у них что-то мрачновато, – пискнула госпожа Пелу. – Мрачновато! Сиреневые ковры! Сиреневые! Ванная – чёрная с золотом. Гостиная без мебели, полная китайских ваз с меня толщиной. И что в результате? Они всё время толкутся в Нёйи! Впрочем, скажу без хвастовства, малышка обожает меня.

– У неё ещё не было нервных припадков? – спросила Леа участливо.

Глаза Шарлотты Пелу сверкнули:

– У неё – нервные припадки? Это исключено, мы имеем дело с крепким орешком.

– Кто это – мы?

– Прости, милочка, привычка… Это незаурядный ум, так бы я выразилась. Она может отдавать распоряжения не повышая голоса, она способна выносить колкости Ангела и глотать оскорбления не моргнув глазом… Я всерьёз спрашиваю себя, не может ли это в будущем стать опасным для моего сына. Я боюсь, Леа, я боюсь, что ей удастся подавить всю его оригинальность, всю его…

– Что? Так она прибрала его к рукам? – прервала подругу Леа. – Выпей ещё коньяку, Шарлотта, мне подарил его Спелеев, ему семьдесят четыре года, он не повредит и младенцу…

– Прибрала к рукам – не то слово, но он стал какой-то… какой-то… невоз…

– Невозмутимый?

– И знаешь, когда он узнал, что я собираюсь навестить тебя…

– Как, он знает, что ты у меня?

Кровь бросилась в лицо Леа, и она прокляла свой пылкий темперамент и посетовала, что в её маленькой гостиной слишком светло. Госпожа Пелу, нежно глядя на Леа, наслаждалась её смущением.

– Ну конечно, знает. И не надо так краснеть, милочка. Ты ведь не девочка!

– Скажи лучше, как ты узнала, что я возвратилась?

– Господи, Леа, не задавай глупых вопросов. Тебя же видели везде…

– Понятно, ну а Ангел? Ты, значит, сообщила ему об этом?

– Нет, дорогая, это он мне сообщил.

– Ах, он… Забавно.

Леа чувствовала, что сердце её колотится чуть ли не в самом горле, и не решалась произносить длинные фразы.

– Представь себе, он даже сказал мне: «Госпожа Пелу, вы доставите мне большое удовольствие, если зайдёте навестить Нунун». Мой мальчик так привязан к тебе!

– Очень мило!

Госпожа Пелу раскраснелась и, казалось, целиком подпала под действие коньяка, она говорила как во сне, покачивая головой. Но её золотисто-коричневые глаза были ясными, острыми и подстерегали Леа, которая продолжала сидеть прямо, словно обороняясь от самой себя, не зная, откуда ждать удара…

– Да, это и мило, и вполне естественно.