Она слышит цикады, горькие запахи невидимых трав (откуда?!), с каждым шагом становится всё светлее и светлее, и вот она идёт по степи, будто бы самым светлым днём, и солнце припекает ей макушку.

Она видит вокруг геометрически идеальное пространство, восторг, хилой мышкой прятавшийся в одном из закоулков сознания, прорывается наружу, она вспыхивает точно спичка – смотрит на руки, на тело и видит, что они покрыты язычками пламени, которое ни за что не причинит ей ущерба, потому что она – бестелесна.

Тем более что свет вокруг становится всё ярче и насыщеннее, отчего огонь, охвативший её, кажется только тенью огня. И тут её настигают такие же бесплотные тени, как и она сама – красивые люди в непонятных одеяниях, не касаясь ногами земли, быстро обгоняют её, скрываются вдали…

Она отрывается от земли и летит вслед за ними, но никак не может их догнать, да этого, скорее всего, и не нужно, просто она знает о них, они знают о ней, этого достаточно…

Но, чу, падает невидимый занавес, спектакль, разыгранный только для неё одной, резко обрывается, свет исчезает, звуки тоже.

Мария Игоревна останавливается, оборачивается: вокруг темень, тишина, никого. Вот номер: заблудиться в степи. Она представляет себе первую полосу "Чердачинского рабочего" с гигантским заголовком:

"Актрису, приехавшую в Аркаим на гастроли, загрызли волки…"

18.

Остаток весны Мария Игоревна проболела. Да и, если судить по погоде, никакого мая в Чердачинске на этот раз не было. Всё время шёл холодный дождь, небо давило на виски, сырость разъедала остатки разума. Отопление отключили, отчего квартиры напоминали фамильные склепы, где замурованные заживо маялись от невозможности изменить что бы то ни было.

Природа выполняла заложенную в ней программу (деревья и кусты расцвели незаметно, будто бы нехотя), не оглядываясь на погодные условия. Холодные капли падали с листьев, подсвеченные уличными фонарями, таинственно шелестели.

Казалось, что в Чердачинск очередной раз пришли вечные сумерки. В такие моменты чердачинские жители выживали как умели, потому что сдаваться на милость дурному характеру местной природы нельзя: себе дороже, растеряешь последние остатки здравого смысла.

Так что болезнь Марии Игоревны (возможность не вылезать из-под пухового одеяло, обильное питье и значительные порции снотворного) пришлась кстати: она почти не заметила природных катаклизмов, сводивших с ума горожан, долго плыла в горячем бреду, среди бестелесных ангелов из аркаимской степи, то обгоняя их, то отставая и совсем теряя их из виду.

Потом медленно шла на поправку, но силы, как это обычно водится при излечении, не прибавлялись. Однажды она очнулась, измученная и обескровленная, будто и не болела вовсе, а путешествовала без денег по бескрайним просторам Российской Федерации на попутках да заплёванных поездах, с жуткими сквозняками в сухом остатке.

Болезнь её не изменила, не добавила новых мыслей или воли начать всё сначала. "Надо только выучиться ждать, надо быть спокойным и упрямым", – твердила Мария Игоревна про себя, слушая прямую трансляцию концерта Чайковского на телеканале "Культура".

Один раз её навестила подруга Геля, принесла мешок сырых семечек, которые они тут же пожарили, сидели на кухне в сумерках и чаду, грызли их и почти не разговаривали: так как не о чем.

Прощаясь, Геля сказала, что Левушка приступил к репетициям

"Вишнёвого сада", и поскольку Мария Игоревна долго не появляется в театре, на роль Шарлотты взяли дублёра: ну, не простаивать же творческому процессу!

Мария Игоревна даже не поинтересовалась, кого взяли ей "в помощь": работа в театре перестала приносить ей хоть какое-то удовлетворение.

Кроме того, она так ослабла, что не могла много думать об отвлечённых и посторонних вещах.