А пока суть да дело — спрос с нас. Так что по рукам.

Копию дневника и акта судебных медиков сделаем сейчас. Изучайте — на сон грядущий. А квартиру осмотрим завтра, когда мои ребята сядут в вашем архиве.

— Справедливо. Согласен.

По крайней мере всем было ясно: что бы ни решили наверху — временное, неофициальное соглашение будет полезно обеим сторонам.

И к этому нечего было добавить.

До того — все тянули, хоть давно дослужился.

Характер у него, видишь ли, был сложный. Правду-матку имел обыкновение резать в глаза, невзирая на личности. Вот и нажил врагов в высоких инстанциях.

Однако дали академика. Деваться было некуда.

Ему в ту пору уже Нобелевская светила — наши решили не задираться с Европой.

Время, знаешь, Лиза, было тогда не очень спокойное.

Это теперь говорят — застой; И всем, кто тогда здесь не жил или мал был, вроде тебя, или вовсе головы не поднимал, дальше собственного носа боялся взглянуть, представляется сразу тишь да гладь да Божья благодать. Скучновато, конечно, душновато, пыль, паутина по углам. Однако ничего, жить можно.

А у меня, девочка, совершенно иного рода воспоминания о тех годах — и даже не воспоминания — ощущения в душе осели. Но не забылись.

Тревожно было.

Нехорошо на душе.

Верхушка тогдашняя как-то уж слишком распоясалась — крали без совести, своевольничали без предела.

Эдакие, знаешь, князья да бояре, а вокруг — холуи, дворня да крепостной народ.

Недовольных усмиряли скоро и жестко.

Выходило — для большинства возвращались сталинские порядки. Тихой сапой — неприметно вроде, но ощутимо.

Я в ту пору многих друзей потеряла.

Кто уехал сам, по доброй воле, кого выдворили, не спросясь.

Кто испугался, притих, затаился — вспомнил старое. Бог его знает, куда теперь повернет? Сочли, что лучше от таких одиозных фигур, как мы с академиком, отодвинуться. На всякий случай.

— Почему одиозных, Вера Дмитриевна?

— Ну, как бы это сказать поточнее? Заметных, понимаешь? К тому же ведущих откровенно буржуазный, как тогда говорили, образ жизни.

Власть вроде терпела до поры, временами даже подбрасывала пряники. Но так ведь это политика известная: пряник да кнут — кнут да пряник.

В те годы, Лизавета, вообще не принято было выделяться из общей массы. Ничем — ни умом, ни внешностью, ни тем паче мировоззрением или образом жизни.

Конструкция основана была исключительно на монотонном движении множества одинаковых винтиков, расположенных строго по ранжиру. Детали иной конфигурации считались браком. Их немедленно запихивали под пресс. Или обтачивали до нужной кондиции.

Так что кое-кто из бывших приятелей стал аккуратно от нас дистанцироваться.

Вообще, Лизонька, учти — не приведи Господь, пригодится в будущем, — когда мыслящие, интеллигентные люди начинают сторониться друг друга, замыкаются в собственных крохотных мирках — это дурной знак.

Тогда как раз происходило нечто похожее.

Даже классическое кухонное диссидентство незаметно обернулось обычным пьянством, приправленным интеллигентской заумью. Знаешь, эти бесконечные разговоры ни о чем, вообще, о природе мироздания и судьбах мировой цивилизации.

Но это — в целом.

Мне же, как человеку, почти официально коллекционирующему антиквариат — таких в ту пору были единицы, — стала заметна еще одна страшная штука.

Крупная номенклатура и крупные «теневики» стали проявлять все больший интерес к старинным ценностям.

Прежде вполне удовлетворялись импортным дефицитом — жратвой, мебелью, тряпками, машинами, золотом и камнями — в советских ювелирных изделиях.