Однако он ведь фанатик был по части своего Крапивина и особенно «Душеньки». О чем бы речь ни шла, непременно излюбленного конька оседлает — и пошла писать губерния!

Так и в тот раз беседа наша как бы сама собой докатилась до крапивинского портрета.

Сева, как заведено, сначала оппонентов обругал. Потом сообщил, что какие-то новые экспертизы затевает, стал было о них подробно рассказывать — да вдруг словно осекся и как-то потемнел лицом. Будто что-то скверное вспомнил.

Я, естественно, с расспросами. Он поначалу отмахивался — дескать, ерунда, пустяк, просто вспомнилось ненароком.

Но я женщина целеустремленная, если чего захочу — непременно добьюсь. Ну, добилась. Рассказал он мне, что уже некоторое время — что-то около двух или трех месяцев — донимает его один человек. Птица, как Сева его определил, высокого полета. Очень высокого.

Имени, понятное дело, не назвал — в таких случаях это не принято. Да меня, откровенно говоря, имя не слишком интересовало. Много тогда птиц вокруг нас кружило.

У Севы же клиентура всегда была исключительно серьезная. Он ведь еще консультировал и считался одним из лучших экспертов. Так что ничего необычного в появлении «птицы» я не усмотрела. Это уж потом, когда Севы не стало…

Однако давай по порядку, а то собьюсь, расквашусь, не приведи Господь.

«Птица», стало быть, вокруг Всеволода кружила не просто так, дабы разжиться какой-нибудь стоящей вещицей, а вполне целенаправленно. Требовалась ей — ни много ни мало — сама «Душенька». И была «птица» очень уж настырной — деньги предлагала сумасшедшие, и если бы только деньги… Я еще удивилась тогда…

«Что ж, мол, еще-то?»

«Обмен», — отвечает.

«На что меняться-то?»

«А на что захочу!»

«Это как же?»

«А так. Любую вещь — картину, скульптуру, драгоценность. Где бы она ни находилась — хоть в Третьяковке, хоть в Гохране, хоть в частной коллекции».

«Да он в уме, твой проситель?» — спрашиваю.

«В уме. И, поверь, слов на ветер не бросает».

Озадачилась я, скажу откровенно. И еще — стало мне тогда не по себе. Севе, как видно, тоже.

Спрашиваю: «Зачем ему так уж „Душенька“ понадобилась?»

Он только плечами пожал. «Сам, — говорит, — теряюсь в догадках. А „птица“ молчит, сколько ни пытал».

Такой у нас разговор вышел — и оказался он, между прочим, последним. Больше я Севу не видела.

Года не прошло — в августе его с Зойкой зарезали.

И «Душеньку» забрали.

Ну а в тот раз мы еще долго сидели, переключились как-то на другое.

Однако на прощание я ему сказала: «Не мне тебя учить, однако „птицы“ своей все ж поостерегись. Тем паче если она на самом деле такая всемогущая».

Он помолчал немного, вроде задумался. А когда заговорил, оказалось, думал вовсе не над моими словами: «Понимаешь, он ни за что не говорит, зачем ему „Душенька“, но я чувствую — это странно, правда, — чувствую, что она ему действительно позарез нужна. Буквально вопрос жизни и смерти. Вот ведь коллизия!»

Мне показалось даже, что он колеблется, хотя представить, что Непомнящий расстанется с портретом, было невозможно. Я все же спросила.

"Да ты что?! — Он взглянул на меня, как на умалишенную. И тут же снова погрузился в свои мысли, потому что пробормотал, явно не ко мне обращаясь:

— Странно все это. Очень странно".

На том и расстались. И вышло — навеки.