Второе — по определению — невозможно. А первое?

Если ты допускаешь мысль, что кто-то хитроумный написал и подбросил липовый «дневник», у него должно было бы хватить мозгов и на то, чтобы уничтожить все подлинные ее записки.

— Все — невозможно, по определению. Она расписывалась в инстанциях, писала заявления, возможно, письма кому-то. Всего никогда не отследишь. Слишком рискованно.

— Тогда он дурак.

— Он не дурак.

— Не дурак, однозначно. Дурак никогда не додумался бы до фальшивого дневника. А вот я определенно дура.

— Это еще почему?

— Потому что уже почти семь — и значит, я едва успеваю собраться на работу. После бессонной-то ночи!

— Хочешь, я отвезу тебя?

— Нет уж спасибо. Голова у тебя сейчас занята черт знает чем. К тому же в отличие от меня ты не спишь уже вторую ночь. И уже через час, а может, и раньше наступит этот проклятый «пик». Нет. Я не самоубийца. Поеду на такси.

Бессонная ночь, как ни странно, почти не сказалась на внешности Людмилы Вишневской, Спустя полчаса она заглянула на кухню проститься с мужем — как всегда подтянутая, неприступная и привлекательная одновременно, благоухающая тонким горьковатым ароматом любимых духов.

— И знаешь, кстати, про старческую неразделенную любовь ты подумай как следует. Очень на то похоже. А что, этот антиквар так уж хорош собой? — Она игриво повела плечом.

— Уйди с глаз моих, порочная женщина!

Вишневский потянулся было обнять жену — но получил ловкий щелчок по носу и остался в одиночестве.

Только знакомый горьковатый запах еще некоторое время витал вокруг.

И снова он проснулся с ощущением абсолютного счастья, как бывает только в детстве.

Впрочем, не совсем так.

В детстве чувство счастья, как правило, необъяснимо. Маленький человек просыпается счастливым просто так, «нипочему».

Счастье Игоря Всеволодовича тихо посапывало рядом, уткнувшись маленьким точеным носиком в подушку, поджав острые коленки к животу.

Лиза спала, свернувшись калачиком, изредка неспокойно вздрагивая во сне. Вчерашний полет в Питер и обратно изрядно вымотал ее, к тому же обилие эмоций, пусть и положительных, оказалось нелегким грузом. Она спала — но и во сне продолжала переживать, размышлять и спорить с кем-то, слабо передергивая узкими плечами.

Вчера вечером, несмотря на то что усталость валила с ног, она долго не могла заснуть, и они проговорили полночи, раз двадцать обсудив историю, поведанную Верой Дмитриевной.

Со всех сторон.

Пытались что-то додумать, найти недостающие звенья цепи, построить какие-то версии.

Тщетно.

Напрасно Игорь напрягал память, силясь вспомнить отцовского клиента, могущего — хотя бы предположительно — оказаться той самой «птицей».

Ничего, а вернее никого, даже отдаленно похожего, он не вспомнил.

И надо полагать — просто не знал.

Клиентов отца он вообще помнил смутно.

С некоторыми — теми, что были еще живы к тому времени, когда Игорь Всеволодович занялся торговлей антиквариатом, — знакомился вроде заново.

Теперь хорошо бы, конечно, поговорить со стариками — возможно, кто-то и опознал бы таинственную «птицу», но проклятое нелегальное положение такую возможность исключало.

Решено было, что кое-кого посетит сегодня Лиза.

Возможно, ей снова повезет — так же как повезло с Верой Дмитриевной. Хотя, если вдуматься, рассказ великой старухи мало что прояснил в истории давней трагедии, разве что подкинул дополнительный вопрос.