Потом биография будущего генерала покатилась по накатанной — ВЧК, НКВД.

В 1941-м — вот уж воистину гримаса судьбы? — с большим повышением его перевели из центрального аппарата в УНКВД по Белоруссии, в Минск. Оттуда, подгоняемый наступающей немецкой техникой и пехотой, ушел в глухие белорусские леса — создавать партизанское движение.

С этого момента к биографии Николая Щербакова прочно прилипает определение «героическая».

И кто его знает — возможно, еще не генерал, но уже командир партизанского соединения, Николай Щербаков действительно геройствовал там, в глубоком немецком тылу. По заслугам и честь — в самом конце войны получил звание Героя и генеральские погоны.

После победы снова была Москва и академия Генштаба, в которой генерал преподавал до пенсии.

Из этого, как понял Игорь Всеволодович, выходило, что после войны Николай Щербаков сменил ведомство, и это было странно, потому что в памяти цепко засели слова некого заслуженного чекиста, однажды прочитанные или услышанные.

Слова эти были: «У нас существует одна форма отставки».

Понятно — какая.

Однако на эту тему Игорь Всеволодович решил все же проконсультироваться с Вишневским.

Возможно, генерал Щербаков никогда не изменял своему грозному ведомству, просто был откомандирован в академию Генштаба.

Вполне возможно.

Откровенно говоря, Игорь Всеволодович не очень-то понимал, почему так упрямо вцепился именно в этот карьерный зигзаг Щербакова. Он даже решил оторваться от компьютера на некоторое время. К тому же с непривычки рябило в глазах, назойливо ныла спина. Есть не хотелось, но, спустившись на первый этаж, чтобы размяться, все же решил побаловаться чашкой настоящего кофе.

Скрупулезно исполнив весь обряд правильного приготовления — отдельное удовольствие для подлинного ценителя, — Игорь Всеволодович с комфортом устроился в светлой просторной гостиной, обставленной старинной — начала XIX века — мебелью, чудом сохранившейся почти в первозданном виде. Гарнитур карельской березы в стиле александровского ампира, с неизменным перекрестьем тонких пик на стеклах книжных шкафов и монументальных невысоких горок с колоннами, добротными креслами с глухими полукруглыми спинками, мягко переходящими в высокие подлокотники, и такими же диванами, казалось, сам излучал теплое светло-медовое свечение.

Конечно, Непомнящему было известно волшебное свойство карельской березы подхватывать и множить любой свет — будь то солнечные тучи или блики свечей. Оттого в окружении этой мебели всегда тепло, уютно и как будто немного светлее, чем там, где се нет.

Большие окна гостиной к тому же были удачно задрапированы тонкой золотистой тканью — в итоге серый день казался солнечным.

Сиделось здесь хорошо, а думалось еще лучше.

Именно здесь — совершенно неожиданно притом — Игоря Всеволодовича посетило устойчивое ощущение. Именно ощущение, потому что он скорее почувствовал, нежели понял это.

В послевоенной биографии генерала Щербакова что-то разладилось. Подтверждения, правда, косвенные, впрочем, лежали па поверхности.

Он ведь был еще молод — в 1945-м Николаю Щербакову исполнилось всего сорок лет.

Война — понятное дело — кузница стремительных карьер.

Однако сорокалетние генералы, к тому же Герои Советского Союза, надо полагать, были наперечет.

И на виду.

Отчего же тогда академия? Во все времена — кладбище слонов.

Что натворил бравый партизан?

Или, напротив, чего не натворил из того, что требовалось?

Повальную чистку органов в 1955-м он, кстати, пережил без потрясений.

Однако ж прежние, куда более жуткие, кровавые — в 39-м, послевоенные — переживал так же.

Без потерь.

Игорь Всеволодович вернулся к компьютеру.