Всё это с усмешкой объяснил Афанасьеву Джованни Джоппа, прекрасно понимавший по-испански. Тут на голову Жене свалилась красная роза, и он, задрав голову, увидел на балконе толстую усатую даму, усиленно улыбавшуюся ему и махавшую рукой. Начальник конвоя, сержант альвасилов, небритый тип с выпученными глазами и красный, как будто он уже подрумянился на солнышке, заорал на нее, но это нисколько не смутило пылкую даму. Неизвестно, чем бы кончилось это своеобразное ухаживание, если бы процессия не миновала злополучный балкон и не вышла на площадь, где должно было состояться аутодафе.

    – Идиотизм какой, – глубокомысленно заметил Владимир Ильич, который в желтой самарре и со свечкой в руке походил на сельского сумасшедшего. Он отпустил еще что-то о тлетворном влиянии суеверий и мракобесах, но Женя и Джованни Джоппа уже его не слушали. Процессия вступала на площадь… Первыми, как и полагается, на Сокодовер вступили солдаты инквизиции, отряд копьеносцев в черных мундирах, в шлемах и с протазанами на плечах. Далее следовали хористы в стихарях, завывающие католическое песнопение «Miserere» («Помилуй»). Вслед за доминиканцем со знаменем инквизиции важно шагали архиепископ доминиканского ордена, затем приор монастыря Святой Девы Алькатрасской, монахи, светские терциарии ордена Святого Доминика и члены братства Святого Петра-мученика, ну и прочая церковная номенклатура. Звонил соборный колокол… За лицами духовного звания потянулись парами полсотни конных толедских дворян, с таким мрачными лицами, как будто их самих должны немедленно казнить. Однако вырядились они помпезно: золотые цепи и блеск драгоценных камней на фоне роскошных черных камзолов, к тому же благородные идальго напялили на лошадей черные бархатные попоны.

    Следил за ними ехал на молочно-белом жеребце сам Торквемада. Единственный из всех присутствующих, он был во всем белом, с ярко сверкающим серебряным крестом поверх одеяния. Тремя пальцами высоко поднятой руки он благословлял собравшихся. И снова у Жени мелькнула безумная мысль рвануться к Торквемаде и… Впрочем, окружавшие Великого инквизитора свирепые алебардщики не дали бы Жене ступить и двух шагов.

    Кающихся, помимо двух наших путешественников, а также известных нам Джованни Джоппы и дона Педро де Сааведры, было человек тридцать. Они шли, низко опустив головы, держа в протянутых перед собой руках желтые восковые свечи, которые должны быть возжжены перед алтарем после церемонии покаяния. Владимир Ильич уже несколько раз хотел выкинуть свечу, ссылаясь на свой атеизм и марксистское мировоззрение, однако ему так дали по шее тупым концом копья, что он утихомирился и более не решался на акции протеста.

    Вслед за кающимися шел еще один отряд солдат инквизиции, а дальше монахи пронесли с десяток чучел в человеческий рост. Чучела встряхивали головами и конечностями в такт шагам, и казалось, что они танцуют какой-то медленный унылый танец. Красочное оформление чучел ясно показывало, что и доминиканцы не чужды художественной самодеятельности. На чучел были напялены самарры с изображением языков пламени, а также демонов отвратной наружности и драконов, похожих на мутировавших древесных ящериц. Эти чучела должны были сжечь вместо тех преступников, которых еще не поймали, но заочно приговорили к смерти. Монахи вполголоса обсуждали, кто из них оформил самое страшное чучело.

    А уже вслед за этим своеобразным смотром художественной самодеятельности шли приговоренные к сожжению; правда, их должны были сжигать не здесь, на площади, а за городом, на берегу Тахо, в специально отведенном для того месте. Среди них шла и Инезилья. На ее шее звенели тяжелые цепи, и она сгибалась под их тяжестью. Во рту виднелся деревянный кляп, руки скованы. За ними шагал двойной отряд монахов и солдат. Один из доминиканцев, шедший за ведьмой, нес над ней большой крест, под сенью которого у нее не было ни единого шанса превратиться в….