|
Со скал на берегу Тахо открывалась прекрасная панорама. Конечно, ею не могли наслаждаться Афанасьев, товарищ Ленин и Джованни Джоппа, которые в составе процессии вышли из Священного дома в девять утра… Город стремительно просыпался. Розовые перистые облака были быстро разогнаны огненным дыханием поднимающегося светила, облившего своим светом огненно-красные черепичные крыши испанских домов, белые продолговатые мавританские постройки и серую громаду величественного дворца Алькасар, резиденции их величеств короля Фердинанда Арагонского и королевы Изабеллы Кастильской. К городу Толедо со всех сторон тянулись жители окрестных деревень, пешие либо верхом на лошадях, мулах, ослах и даже на телегах, запряженных волами. Все дружно обсуждали предстоящее действо, предвкушая сожжение ужасной ведьмы, которая, как говорят, превратилась в громадную пятиглавую собаку, откусившую головы сорока монахам и съевшую тридцать три инквизитора. Сам Торквемада, говорят, пострадал…
Если бы Женя слышал все эти бредни и домысли, на которые стремительно наслаивались новые, еще более ужасные подробности, он, быть может, рассказал бы им свой любимый анекдот про «испорченный телефон» – очень характерный для обывательской массы. Итак: «Выходит Пушкин со светского раута и, влезая в карету вместе с женой, поскальзывается и чуть не падает. Свидетель этого незначительного происшествия рассказывает приятелю: „Ну, значит, выходит Пушкин из присутствия, а выпил он, наверно, так что, садясь в карету, едва не упал в лужу“. Приятель рассказывает третьему уже с чужих слов: „Пушкин-то недавно напился. Вышел, стал лезть в карету, да и бух в лужу!“ Пятый – шестому: „Слыхал? Пушкин недавно нажрался, как свинья! Выволокла его жена, стала сажать в карету, а он ей хлоп по морде и бух в лужу! Ну и пьяница!“ Пятнадцатый – шестнадцатому: „Пушкин с Баратынским напились до зеленых чертей и давай всех дам в лужи бросать из окон! Вот безобразники!“ Девяносто девятый – сотому: „Слыхали? Сидит Гоголь на болоте и лягушек глушит!“ Но Жени не было рядом с испанскими ротозеями, чесавшими языки, а до рождения Пушкина, Гоголя и Баратынского оставалось еще три века с лишним… Торжественная процессия вышла из врат Священного дома и двинулась по улицам к площади Сокодовер, где должна была состояться первая часть церемонии. На площади заблаговременно установили эшафот с широкими ступенями, с клеткой посреди. Напротив клетки на эшафоте стояла кафедра, с которой должны были выкликать вины и приговоры. У дальнего конца площади, между рядами деревянных скамеек, расположился алтарь, увенчанный большим крестом и задрапированный в пурпур. Чуть поодаль от алтаря виднелся изящный небольшой павильон с золоченым куполом, с которого свисали занавесы, окрашенные в цвета Испании – красно-желтые. Над занавесами виднелись два щита, каждый из которых нес на себе символ: на одном герб Испании, на другом – зловещий зеленый крест инквизиции. У эшафота, ограниченная стенами домов с одной стороны и баррикадой, отсекающей пространство возле эшафота от остальной площади – с другой, бурлила, кипела толпа, напоминающая чудовищный муравейник, в который бросили камень. Открытые окна, балконы и даже крыши домов были усеяны людьми. Балконы задрапированы черным, люди, стоящие на балконах и в окнах – тоже в черном, как мужчины, так и женщины. Правда, их настроение отнюдь не соответствовало цвету их одежд: там и сям мелькали улыбки, звучал смех, девушки беседовали о том, как кому идет черный цвет, стройнит или старит, выискивали в толпе симпатичных юношей и швыряли им цветки. Некоторые испанки доходили до того, что бросали розы даже тем, кто шел в желтой самарре с восковой свечой в руке – то есть тем, кто покается и должен быть прощен и, быть может, даже отпущен. Всё это с усмешкой объяснил Афанасьеву Джованни Джоппа, прекрасно понимавший по-испански. |
