Пелисье вздрогнул. Ему почудилось что-то зловещее в том, что это изумительное существо с частью дионской крови в жилах звали так же, как и его, Пелисье. Хотя имя Иоханан в древней Иудее было распространено не меньше, чем имя Иван в русских деревнях.

    – Ага, Иоханан, – повторил Публий Валерий, – дурацкие какие у вас имена. Ладно, сейчас мне нужно поспать, а потом разберемся, кто из вас мессия, а кто дурак. Эй, солдаты! Деций, болван, кликни легионеров!!! Эй, кто там?!

    – Прокуратор… – тихо начал Деций, но Валерий не стал его слушать:

    – Ты со мной спорить будешь? Забыл, кто тут гл… главный? Ва… Валерий за вас всех платит… вас всех – кормит!.. А ну… бррр… забрать – всех – немедленно-быстро?!

    И, не удосужившись дождаться, чтобы хоть кто-то отреагировал на этот сумбурный приказ, Валерий схватил довольно тяжелую статуэтку бога Марса и швырнул в Деция. Конечно же, он и сам толком не отдавал себе отчета в том, зачем это делает. Правда, рука его была неверна, так что вместо Деция он угодил непосредственно в высоченного Иоханана, стоявшего впереди всех. Статуэтка бога войны угодила в его предплечье и глубоко поранила руку. По коже зазмеилась струйка крови, пробороздила ладонь и каплями потекла с кончиков пальцев. Иоханан тряхнул кистью, и брызги крови, как целая гроздь спелого красного винограда, упали на выложенный дорогущей керамической плиткой пол. Женя Афанасьев машинально посмотрел туда, где натекла кровь целителя: там, как последний писк римской моды того времени, виднелись нанесенные на керамическое покрытие изображения огрызков, остатков трапезы, недоеденных кусков мяса, опрокинутых чаш с пролившимся вином; при том изображения эти были сделаны столь искусно, что казались натуральными. Неизвестно почему, но это соседство живой крови с нарисованными остатками жратвы пресыщенных римлян взорвало Афанасьева. Хотя он никогда не считал себя вспыльчивым человеком, каковым был, к примеру, отсутствующий здесь Колян Ковалев.

    Женя повернулся к Альдаиру и бросил ему:

    – Вот что, дорогой. Давай-ка возьмем вон того урода и тот кувшинчик и ополоснем ему ручки, потому что понтов у Понтия много, а вот руки, видно, он сегодня еще не мыл, а? А то наши друзья с берега Генисаретского озера, – он кивнул на окровавленного Иоханана и мельком глянул на спутника Пелисье, стоявшего неподвижно, – уж слишком миролюбивы!

    – А что? – кивнул воинственный дион. – Мне тоже кажется, что эти пропитые людишки слишком много себе позволяют. Что нам нужно взять? Вон тот кувшин?

    – Да что угодно, из чего он умоет руки. Точнее, из чего МЫ умоем ему руки, а это не так уж и сложно. У моей двоюродной сестры был сын по имени Паша, он очень не любил чистить зубы и мыть руки, так что мне приходилось делать это насильно. Правда, Паше было пять лет, а этой римской скотине – не меньше сорока!

    Несмотря на то что ни Пилат, ни Валерий, ни Деций ничего не поняли, так как разговор этот велся на чистом русском языке, все они прекрасно уловили нотки нетерпения и скрытой угрозы в голосе Афанасьева и угрюмоватую, спокойную решимость в тоне Альдаира и во всех движениях его огромной фигуры. Валерий хлопнул в ладоши, и тотчас же появились рабы, один из которых, словно угадав желание хозяина, подал ему короткий прямой меч. Прокуратор Иудеи насмешливо глянул на Пилата и сказал:

    – Видимо, Понтий, наши слуги недостаточно понимают по-латински. Придется поработать самим. Ну-ка!..

    Альдаир отстранил Деция, который пытался его удержать, и решительно направился к Пилату. Валерий попытался преградить ему путь, подзадоривая себя воинственными выкриками в адрес диона, но Альдаир просто отстранил прокуратора, да так, что тот отлетел аж к стене, по пути потеряв меч и обе сандалии, а также порвав тогу и расквасив себе и без того не ах какой красивый и изящный нос

    Альдаир схватил Пилата, как щенка, и скрутил его.