Однако управляющий и не думал уходить. Хотя указание хозяина, казалось бы, было максимально ясным и исчерпывающим.

    – Благородный Валерий, они хотят видеть вас и вашего гостя, доблестного Понтия. Они говорят, что это касается вашего спора с Пилатом, когда вы поставили на кон должность прокуратора Иудеи.

    – Да отвяжись ты от меня… – сонно бормотал Валерий, закрывая один глаз. – Не видишь, я утомлен, я не выспался…

    – Ты спал уже пятнадцать часов, благородный Валерий, – сообщил управляющий. – К тому же с ними декурион Деций и тот приезжий, которого вы называли Сервилием, а Понтий Пилат поставил свою личную печать у него на…

    – Что?!!

    Только тут до Валерия, одурманенного похмельной сонливостью, да и без оной не отличавшегося сообразительностью и быстротой мышления, дошло, о чем говорит ему управляющий. И – о ком!

    Прокуратор Иудеи дернулся так резко, что упал со своего ложа прямо на мозаичный пол, на котором виднелись разводы от пролитого накануне вина. Осоловело посмотрев на домоправителя, он взъерошил волосы на затылке и поинтересовался, какой сейчас день и час, а также давно ли пришли эти… гости. Управляющий ответил:

    – Сейчас раннее утро, о благородный Валерий. Пришли они только что, и позволь тебе напомнить, что накануне днем один из них, Сервилий, прискакал на твою виллу, чтобы…

    Первое лицо провинции Иудея скривило рот и прервало своего верного слугу нервным смешком:

    – Да я помню, помню! Совсем меня за недоумка держишь, что ли? Иди буди Пилата!

    – Он уже ждет вас в триклинии.

    – Ну, так веди туда же этих… посетителей, – проворчал Валерий, несколько успокаиваясь, – посмотрим, с чем они пожаловали…

    В триклинии он встретил Пилата. Тот с мрачным опухшим лицом и в свежей тоге тянул из чаши легкое розовое вино, способствовавшее улучшению самочувствия. Валерий огляделся по сторонам и, пошатнувшись, оперся о бортик небольшого мраморного фонтана, устроенного прямо в триклинии. В то время, когда пиршественная зала пустовала, в фонтанчике обычно плавали золотые рыбки и небольшие плоские чаши с ароматическими веществами, пропитывающими воздух в триклинии и делавшими его легким и благовонным; в моменты пиров к рыбкам и чашам зачастую присоединялись пьяные гости.

    – Как самочувствие, Понтий? – спросил прокуратор.

    – Башка болит, – сказал Пилат. – Вино молодое, что ли?

    Валерий ничего не ответил, да и не стал отвечать, потому что как раз в этот момент в сопровождении декуриона Деция и двух солдат вошли несколько нежданных посетителей. Из всех Валерий и Понтий Пилат знали только одного «Сервилия», он же Иоханан, он же Жан-Люк Пелисье. Прочие – Галлена, Ксения, Афанасьев, Альдаир, а также двое одетых по-местному бородатых мужчин – были незнакомы римлянам.

    Тут выступил вперед рослый мужчина с приметным носом и выпуклыми темными глазами, во всём облике которого было какое-то величавое и доброжелательное спокойствие. Он сказал:

    – Твой декурион Деций передал мне твое приглашение, прокуратор Иудеи. Быть может, оно предназначалось и не мне, но я слышал, что вы двое искали иудейского мессию. Твой слуга подумал, что это я, потому что я исцелил его солдата и его самого.

    – Да, благородный Валерий, так оно и было, – пробормотал Деций.